Е. А. Ростопчина

Е. П. Ростопчина

Евдокия Петровна Ростопчина, урождённая Сушкова (23 декабря 1811 [4 января 1812], Москва — 3 декабря 1858, Москва) — русская поэтесса, переводчица, драматург и прозаик.1

1. wikipedia

1

Болезнь подступала с роковой беспощадностью. Был сентябрь 1858 года. Вороновский парк тревожно шумел по ночам. Через неделю — переезд в Москву, последний… Ростопчина почти не встает с дивана, рядом с которым, на низком столике — ворох бумаг, чернильница, перья и букет осенних цветов. Она готовит для Смирдина третий и четвертый тома собрания своих стихотворений. Перечитывает, поправляет, зачеркивает… Грустно задумывается… Новых стихов больше не будет, она это чувствует. Но она очень тверда духом и спокойно думает о смерти, хотя ей не так уж много лет — всего сорок семь… Она вспоминает. Сколько важных в своей жизни эпох, сколько близких, дорогих людей она пережила!

Вот так же, как тут, в Воронове, шелестел ночью сад родного дома в Москве, у Чистых прудов, где она росла без матери, которая рано умерла, и почти без отца, бывшего в постоянных разъездах. Дедушка и бабушка Пашковы, у которых она жила, нанимали для девочки гувернанток, как правило, швейцарок и француженок, по всегда попадали впросак, так как эти «наставницы» оказывались почти безграмотными. Среди них попалась только одна дельная, это была русская девица, окончившая Смольный институт, Наталья Гавриловна Боголюбова. Но через два года она рассталась с своей подопечной, так как вышла замуж. Как и у всех дворянских девочек, учение у маленькой Додо (Евдокии) Сушковой (фамилия Ростопчиной до замужества) было несложным: немного истории, чуть-чуть географии и арифметики, русская грамматика, французский и немецкий языки, игра на фортепьяно и танцы. Но девочка оказалась на редкость любознательной — едва научившись читать, она не пропускала в доме ни одной книги, тайно или явно прочитывала ее. Кроме французского и немецкого она самостоятельно изучила английский и итальянский языки и уже в отроческие годы увлеклась поэзией. Одиннадцати-двенадцати лет она начала сочинять стихи, тщательно скрывая это от старших. Как глубоко она чувствовала в те детские годы, говорит ее стихотворение, написанное много лет спустя:

«Бывало, под вечер, в тенистый сад
Бежит дитя простором освежиться,
Промеж цветов улечься, притаиться
И жадной грудью пить их аромат.
Так страстно божий мир оно любило,
Так сердце билось в нем! Так взор его
Ловил, искал… не зная сам чего,
Так много в нем уж было жизни, силы
И пылкости!.. О бедное дитя!
Оно вполне уж жило не шутя!»

Вечерний звон плыл над Москвой. Все сорок сороков вступали в гулкую беседу, пронизывая воздух неповторимой музыкой. Это был голос великого и древнего города. Этот-то голос и пробудил в душе девочки поэтические силы:

«И чудный гул, и многовещий звон
Ребенка слух и душу поражали.
Как будто к жизни дальней призывали,
К борьбе его: вперед стремился он!
…Знакомый звон, любимый звон,
Москвы наследие святое,
Ты все былое, все родное
Напомнил мне!.. Ты сопряжен
Навек в моем воспоминаньи
С годами детства моего,
С рожденьем пламенных мечтаний
В уме моем. Ты для него
Был первый вестник вдохновенья;
Ты в томный трепет, в упоенье
Меня вседневно приводил;
Ты поэтическое чувство
В ребенке чутком пробудил;
Ты страсть к гармонии, к искусству
Мне в душу пылкую вселил!..»

Тайну соблюсти было трудно. Скоро она стала получать выговоры от старших, что занимается не женским делом — пишет стишки… Однако ее иногда выставляли перед гостями как некое забавное чудо, заставляя декламировать свои сочинения. Так, один из гостей, некто Дурново, записал в своем дневнике 26 ноября 1825 года: «Вечер у графини Лаваль. Маленькая м-ль Сушкова читала пьесу в стихах собственного сочинения. Я не жалею, что должен был слушать ее». Она увлекалась стихами Жуковского, Батюшкова, Пушкина, Козлова, выучивала наизусть целые трагедии Расина, элегии Мильвуа. С особенной силой поразил ее Андре Шенье — своей поэзией и всем своим трагическим обликом:

«И возгорелося мое воображенье,
И в память свежую он врезался навек,
И для мечты моей он был не человек,
А идеал, герой, предмет благоговенья!»

Лет шестнадцати она сочинила «Оду на Шарлотту Корде». В 18–19 лет несколько стихотворений, которые приходилось прятать всерьез: они были посвящены — и с горячим сочувствием! — декабристам. Она давала их читать своим друзьям — студенту Николаю Огареву и ученику Благородного пансиона Михаилу Лермонтову.
В 1829 году на балу у князя Голицына будущая поэтесса (это был чуть ли не первый в ее жизни бал) познакомилась с Пушкиным. Он провел с нею большую часть вечера. Впоследствии она писала:

«Он с нежным приветом ко мне обращался,
Он дружбой без лести меня ободрял,
Он дум моих тайну разведать желал…
Ему рассказала молва городская,
Что душу небесную пищей питая,
Поэзии чары постигла и я…»

Через свою кузину Екатерину Сушкову она познакомилась с Лермонтовым и часто виделась с ним в Москве и в Середникове, летом, где они вместе читали стихи Байрона, а также его дневники и письма, изданные в Лондоне Томасом Муром. Ростопчиной посвящено стихотворение Лермонтова «Додо» («Умеешь ты сердца тревожить…», написанное в 1831 году). Здесь есть такие строки:

«Как в Талисмане стих небрежный,
Как над пучиною мятежной
Свободный парус челнока,
Ты беззаботна и легка»

«Талисман» — это первое появившееся в печати стихотворение Ростопчиной. Вяземский, посещавший дом ее родных, случайно увидел ее тетрадь, без ее ведома переписал эти стихи и отправил в Петербург Дельвигу, который и поместил их в своем альманахе «Северные цветы на 1831 год». Они были подписаны: «Д………а» (т. е. Додо Сушкова).
Через два года Додо Сушкова вышла замуж за графа Андрея Федоровича Ростопчина, сына известного московского градоначальника в 1812 году, и стала графиней Евдокией Ростопчиной. Сразу после женитьбы молодые уехали в деревню, где прожили до осени 1836 года. За эти годы несколько стихотворений Ростопчиной появилось в московской печати. Но большинство ее сочинений ходило в рукописи и имело успех. Это отметил уже в 1834 году Иван Киреевский в статье «О русских писательницах»: «Без сомнения, вы слыхали об одном из самых блестящих украшений нашего общества, о поэте, которой имя, несмотря на ее решительный талант, еще неизвестно в нашей литературе. Не многим счастливым доступны ее счастливые стихи; для других они остаются тайною. Талант ее скрыт для света, который осужден видеть в ней одно вседневное, одно не выходящее из круга жизни обыкновенной, и разве только по необыкновенному блеску ее глаз, по увлекательной поэзии ее разговора или по грации ее движений может он узнавать в ней поэта, отгадывать в ней тот талисман, который так изящно волнует мечты».
Вяземский по поводу напечатанного в «Московском наблюдателе» стихотворения Ростопчиной «Последний цветок» писал Александру Тургеневу: «Каковы стихи? Ты думаешь, Бенедиктова? Могли бы быть Жуковского, Пушкина, Баратынского; уж, верно, не отказались бы они от них. И неужели сердце твое не забилось радостью Петровского и Чистых прудов и не узнал ты голоса некогда Додо Сушковой, а ныне графини Ростопчиной?.. Какое глубокое чувство, какая простота и сила в выражении и, между тем, сколько женского!».
Осенью 1836 года Ростопчины приехали в Петербург.

2

Две зимы — 1836/37 и 1837/38 годов — Ростопчина блистала в Петербурге, где и все общество, и литераторы, и музыкальный мир приняли ее с восторгом. Она уже прославилась как поэтесса. К этому присоединялись ее красота, общительность, ум и искусство вести исполненную смысла беседу. На ее вечерах бывают Жуковский, Крылов, Пушкин, Гоголь, Вл. Одоевский, Плетнев, Соллогуб, Александр Тургенев, у нее играют братья Виельгорские, Ференц Лист, поют приезжие итальянские певцы. Частые гости у нее Даргомыжский и Глинка. Ростопчины принимают сначала на тихой Сергиевской улице, а потом на блестящей Дворцовой набережной. Поэтесса желанный гость в литературных салонах Петербурга — у Одоевского, Жуковского, в семье Карамзиных.
Пушкин в последний раз был у Ростопчиной за день до дуэли. За обедом он несколько раз выходил из-за стола «мочить себе голову, до того она у него горела», — вспоминал муж поэтессы.
Ее слава уже в то время была столь прочной и серьезной, что Жуковский после смерти Пушкина нашел нужным поощрить ее совершенно необыкновенным подарком — послал ей черновую тетрадь Пушкина, последнюю его тетрадь, в которую он ничего записать не успел. «Посылаю вам, графиня, па память книгу… Она принадлежала Пушкину; он приготовил ее для новых своих стихов… Вы дополните и докончите эту книгу его. Она теперь достигла настоящего своего назначения». Ростопчина вклеила это письмо Жуковского в тетрадь и сделала запись: «Память Василия Андреевича Жуковского соединяется с воспоминанием о Пушкине как в этой книге, принадлежавшей им обоим, так и в душе моей, исполненной благоговения к первому и удивления к другому. Если по слабому дарованию я недостойна их наследия, то я, по крайней мере, могу чувствовать и понимать всю ценность его!» (Петербург, 26 апреля 1838 года). В те же дни Ростопчина послала Жуковскому стихотворение, в котором писала с самым искренним чувством:

«И мне, и мне сей дар! — мне, слабой, недостойной,
Мой сердца духовник пришел его вручить,
Мне песнью робкою, неопытной, пестройной
Стих чудный Пушкина велел он заменить!
Но не исполнить мне такого назначенья,
Но не достигнуть мне желанной вышины!..»

Это было время, когда критика ставила ее имя рядом с именем Пушкина. «Во 2 № „Современника“, — писал Белинский в июне 1838 года, — кроме двух произведений Пушкина, можно заметить только одно, подписанное знакомыми публике буквами — „Г-ня Е. Р-на“; обо всех остальных было бы слишком невеликодушно со стороны рецензента даже и упоминать». Белинскому вторит Н. М. Языков в письме к родным из Ганау от 25 апреля 1839 года: «Вяземский… дал мне 1838 год „Современника“… стихи в нем почти все (именно все, кроме Пушкина и Ростопчиной) дрянь и прах». Сознавал это и сам издатель «Современника», поэт и друг Пушкина П. А. Плетнев, который пишет о Ростопчиной: «Она без сомнения первый поэт теперь на Руси»; «Она мне читала много новых стихов из рукописной книги своей — и я признаюсь, поражен был, как часто ее стихи доходят до истинной, глубокой поэзии».
С весны 1838 года Ростопчина жила в селе Анна, воронежском поместье мужа, откуда на одно лето выезжала в Пятигорск. В 1839 году в Петербурге — анонимно — вышла ее книга: «Очерки большого света, соч. Ясновидящей», куда вошли две прозаические повести — «Чины и деньги» и «Поединок», положительно отмеченные критикой. Осенью 1840 года она вернулась в Петербург и начала готовить свое первое собрание стихотворений — его изданием занялся ее брат, Сергей Петрович Сушков.
И снова — ярчайшая эпоха ее жизни! В феврале 1841 года в Петербург прибыл в отпуск Лермонтов. Он возобновил свое давнее знакомство с Ростопчиной, и они стали постоянно видеться на разных вечерах, у нее в доме, у Карамзиных. Для Лермонтова она прежде всего — поэт, единомышленница. Они читают друг другу стихи. Вспоминают свои отроческие встречи. «Отпуск его приходил к концу, — вспоминала Ростопчина. — Лермонтову очень не хотелось ехать, у пего были всякого рода дурные предчувствия. Наконец около конца апреля или начала мая мы собрались на прощальный ужин, чтобы пожелать ему доброго пути. Я одна из последних пожала ему руку… Во время всего ужина и на прощанье Лермонтов только и говорил об ожидавшей его скорой смерти. Я заставляла его молчать и стала смеяться над его, казавшимися пустыми, предчувствиями, но они поневоле на меня влияли и сжимали сердце». 27 марта 1841 года Ростопчина написала стихотворение «На дорогу!», посвященное Лермонтову, которое кончалось убежденным восклицанием, как бы ответом па предчувствие поэта:

«Но заняты радушно им
Сердец приязненных желанья, —
И минет срок его изгнанья,
И он вернется невредим!»

Лермонтов же при расставании вручил ей альбом для стихов, куда вписал посвящение — «Графине Ростопчиной», начинающееся словами:

«Я верю: под одной звездою
Мы с вами были рождены…»

Когда вышел в свет сборник стихотворении Ростопчиной, Лермонтов уже был в дороге. Экземпляр с дарственной надписью поэта оказался у его бабушки, Е. А. Арсеньевой. «Напрасно вы мне не послали книгу графини Ростопчиной; пожалуйста, тотчас по получении моего письма пошлите мне ее сюда в Пятигорск», — писал Лермонтов бабушке 28 июня 1841 года.
Отзывы на вышедший сборник были самые благоприятные. «Мы думаем, что таких благородных, гармонических, легких и живых стихов вообще не много в нашей современной литературе, а в женской — это решительно лучшие стихи из всех, какие когда-либо выпархивали на бумагу из-под милых дамских пальчиков», — писал А. В. Никитенко в «Сыне отечества». «Она образовала такой оригинальный, чудно-разнообразный, но строго последовательный ряд поэтических произведений, что, всматриваясь в них, познаёшь полную историю жизни, где ни одно обстоятельство не лишено поэтической заметки… Всего любопытнее отметить для биографии, где написана большая часть стихотворений; главное число принадлежит Москве», — отметил П. А. Плетнев в «Современнике». Обширную статью об этом сборнике поместил в «Москвитянине» С. П. Шевырев. «С первого раза поражают нас множество поэтических силуэтов, — писал он, — рисованных под влиянием нежной женской мысли… За силуэтами следуют яркие заметы многих впечатлений в жизни, которых особенную прелесть составляют признаки души женской, со всем ее завлекательным непостоянством, то веселой, то задумчивой, то беспечно-ветреной, то важно мыслящей». Отзыв Белинского более сдержан, чем другие, он укоряет поэтессу в том, что «вся поэзия» ее «так сказать, прикована к балу», но в заключение говорит: «Муза графини Ростопчиной не чужда поэтических вдохновений, дышащих не одним умом, но и глубоким чувством. Правда, это чувство ни в одном стихотворении не высказалось полно, но более сверкает в отрывках и частности, зато эти отрывки и частности ознаменованы печатью истинной поэзии».
Многие критики отметили именно женский характер поэзии Ростопчиной, высказывали желание, чтоб она не сходила с этой дороги. Но она и не думала отрекаться от своего женского качества в поэзии, стремиться стать Поэтом, а не Поэтессой. Все ее помыслы были посвящены «женщине… мятежному созданью, рожденному мечтать, сочувствовать, любить».

«Я женщина!.. во мне и мысль и вдохновенье
Смиренной скромностью быть скованы должны», —

говорит она в послании к Жуковскому («Черновая книга Пушкина»).
В 1840 году Ростопчина создала своего рода [su_tooltip style="bootstrap" position="west" shadow="no" rounded="no" size="default" title="" content="«Поэтическое искусство» (франц.) — так называется знаменитый стихотворный трактат Никола Буало, изданный в 1674 г." behavior="hover" close="no" class=""]«L’art poetique»[/su_tooltip] — стихотворение «Как должны писать женщины». Редко в русской поэзии с таким искусством высказывались теоретические, посвященные поэзии положения. Редко бывали дни столь убедительны:

«…Но женские стихи особенной усладой
Мне привлекательны; но каждый женский стих
Волнует сердце мне, и в море дум моих
Он отражается тоскою и отрадой.
Но только я люблю, чтоб лучших снов своих
Певица робкая вполне не выдавала,
Чтоб имя призрака ее невольных грез,
Чтоб повесть милую любви и сладких слез
Она, стыдливая, таила и скрывала…
………………………………………………………………
Да! женская душа должна в тени светиться,
Как в урне мраморной лампады скрытый луч,
Как в сумерки луна сквозь оболочку туч,
И, согревая жизнь, незримая теплиться»

Сдержанность, многосмысленная недосказанность, страсть, подернутая пеплом целомудрия, — признаки лирики Ростопчиной, основной части ее стихотворении, которые почти все посвящены любви. Конечно, как и любой поэт, она выходила из своих пределов — писала стихи на злобу дня, вступала в стихотворную полемику и т. п., — и там она нарушала свои собственные правила, и то — не лучшая часть ее творчества.
Ростопчину часто упрекали в «салонности» ее стихов, в том, что они так или иначе, но все вертятся возле «бала». Репутация создалась, и, хотя она, как и почти все репутации, оказалась неточной и неполной, ее почти невозможно было преодолеть. Разумеется, Ростопчина писала не о крестьянской жизни (хотя у нее и есть целый ряд «простонародных» песен, положенных на музыку Даргомыжским и другими композиторами). С другой стороны, стоит вспомнить переписку Пушкина с Рылеевым, а именно следующие реплики: «Картины светской жизни также входят в область поэзии» (Пушкин Рылееву, 25.1.1825); «Разделяю твое мнение, что картины светской жизни входят в область поэзии» (Рылеев Пушкину, 12.11.1825). Этими картинами полны и проза, и поэзия времени Жуковского — Пушкина. Однако Ростопчина сама подала повод к подобным упрекам, поместив в своем нервом сборнике стихотворение под названием «Искушение», где писала:

«Чтоб обаяние средь света находить,
Быть надо женщиной иль юношей беспечным,
Бесспорно следовать влечениям сердечным,
Не мудрствовать вотще, радушный смех любить.
А я, я женщина во всем значенье слова,
Всем женским склонностям покорна я вполне;
Я только женщина, гордиться тем готова,
Я бал люблю!.. отдайте балы мне!»

Апология бала? Да могло ли это быть у столь значительной поэтессы всерьез? Конечно, в этом стихотворении она просто морочит голову своим критикам… Чтобы убедиться в этом, надо прочитать все ее стихи (и все, что она вообще написала). Ее творчество — сильнейшая критика всех отрицательных сторон великосветской жизни. Это отметил в одной из своих статей Дружинин. «Возьмите, — писал он, — сатирическую сторону стихотворений графини Ростопчиной, и вы увидите, как раздражительное, мечтательное стремление к идеалам отрывает поэта от почвы, па которой он существует. Всё, отзывающееся пустотой и тщетным блеском, кажется ему ничтожным. Предаваясь так называемым невинным удовольствиям света, он восстает, со свойственной ему энергией, против того, что кажется ему ограниченным и неблагородным. „Неверной“, „Равнодушной“, „Разочарованной“, „Отринутому поэту“, „Совет женщинам“ — во всех этих пьесах вы найдете сильный протест против многих сторон великосветской жизни». Она рисует в своих стихах фигуры фатов и кокеток, изображает искалеченные «светом» судьбы, бальный паркет для нее — сцена, где разыгрываются трагедии и где ложь громоздится на ложь. Для нее «бал» — «цирк девятнадцатого века» (так называется ее стихотворение, одно из самых обличительных), т. е. цирк, в котором погибали гладиаторы древнего Рима. Новые «гладиаторы» погибают из-за светских «приличий»:

«Приличие велит — оставить дома
Забот, тоски и тяжких мук семью;
Таить свою сердечную истому;
Приязнию одеть вражду свою;
Не допускать в веселые хоромы
Ни правды луч, ни теплых чувств струю;
Не отвечать на голос, сердцу близкий;
Не замечать, что люди злы и низки…»

Ростопчина всегда четко противопоставляет себя «львицам» бала — «с полсердцем лишь в груди, с полудушой», часто ощущает «одиночество, когда в толпе, средь света, в гостиных золотых, в тревоге боевой напрасно ищет взор сердечного привета, напрасно ждет Душа взаимности святой… Когда вблизи, в глазах, кругом лишь всё чужие»… И как великолепно завершается вся эта критика в стихотворении «Русским женщинам»:

«Нас, женщин, соблазняет мода:
У нас кружится голова;
Тягло работало два года,
Чтоб заплатить нам кружева;
Мы носим на оборке бальной
Оброк пяти, шести семей…
…Так сбросим же с плечей надменных
Безумно-дорогой убор,
И тяжесть тканей позлащенных, —
Весь этот блеск, весь этот вздор!
Ценой ненужных безделушек
Накормим нищих и ребят,
Оденем зябнущих старушек, —
И жив да будет меньший брат!»

Много ли было слышно в то время подобных призывов от дворянских поэтов?

3

Весной 1845 года Ростопчины всей семьей отправились за границу, где провели более двух лет. Они посетили Польшу, Германию, Францию и Италию. Еще в дороге, проехав Польшу, Ростопчина написала стихотворение «Насильный брак» …
Д. М. Погодин — сын историка М. П. Погодина — вспоминал: «Графиня Евдокия Петровна Ростопчина в описываемое мною время была в апогее своей лирической славы и красоты. В Москве она жила на широкую ногу в своем прекрасном доме на Садовой… Ее талант, красота, приветливость и хлебосольство влекли к ней и подкупали в ее пользу всех, а вдали, как в тумане, мерцал над нею ореол мученичества, испытанного, как говорили, в III отделении за ходившее по рукам стихотворение „Насильный брак“. Небольшого роста, необыкновенно стройная для своих 35 лет, с хорошо развитым бюстом, здоровым румянцем, которому позавидовало бы наше нынешнее женское поколение, с большими, почти навыкате, чрезвычайно умными черными глазами, подвижная, всегда как бы в лихорадке, графиня была действительно увлекательна и соблазнительна».
Дом Ростопчиных на Садовой был великолепно отделан — в нем были мраморные лестницы, статуи работы итальянских мастеров, картины известнейших художников Европы, громадная библиотека с собранием гравюр. Все, кто хотел посмотреть картины, свободно допускались в дом. По четвергам Ростопчина собирает здесь литераторов — у нее бывают и славянофилы, и западники, и старые ее друзья по пушкинскому времени вроде Соболевского. Она сблизилась с Погодиным и часто отдает ему свои стихи в «Москвитянин». Нисколько не сожалея о Петербурге, она с удовольствием погружается в московскую жизнь — ездит в театр, на прогулки в Петровский парк, лето проводит под Москвой в Воронове.
Весной 1849 года Погодин пригласил Ростопчину к себе на литературный вечер — молодой драматург Александр Островский должен был читать свою комедию «Банкрот» (первоначальное название пьесы «Свои люди — сочтемся»). Как вспоминает поэт Н. В. Берг, «в числе приглашенных были Гоголь, Хомяков, Шевырев, актер Щепкин, некоторая часть „молодой редакции“ „Москвитянина“ (кто был поближе к Островскому) и Ростопчина. Были люди, кто хотел больше видеть автора „Насильного брака“, чем слушать новую комедию… Одета она была очень просто. Все глаза смотрели только на нее, и, кажется, всем она понравилась… Погодин сейчас же представил ей всю свою молодежь… Графиня говорила с автором „Банкрота“ более, чем с кем-нибудь, и просила его бывать у нее по субботам вечером. Такие же приглашения получили и еще несколько лиц, бывших тогда у Погодина, и сам Погодин. Так возникли „субботы“ Ростопчиной… Завязь кружка составляли: Островский, Мей, Филиппов, Эдельсон, до некоторой степени скульптор Рамазанов; артисты сцены: Щепкин и Самарин… Из петербургских писателей… мелькали Григорович, Тургенев, Майков». Не забывали Ростопчину во время своих гастролей в Москве Лист и Полина Виардо, актриса Рашель и балерина Фанни Эльслер.
Вслед за Островским прочитала у Погодина свою пьесу Ростопчина — это была драма «Нелюдимка», написанная белыми стихами (вскоре она была напечатана в «Москвитянине»). Чтение состоялось 3 декабря 1849 года в присутствии многих московских литераторов, которым пьеса понравилась. «В драме есть очень хорошие монологи», — отметил, в частности, Вельтман.
Многие слушатели (а вскоре и читатели) заметили, что главной героине пьесы (Зое) Ростопчина придала многие свои черты. У Ростопчиной тоже в молодости была какая-то, оставшаяся для всех тайной история — трагическая любовь, наложившая свой отсвет на многие ее произведения (особенно па стихотворный роман «Дневник девушки» и на драму «Нелюдимка»). Сходство подкрепляется разными приметами: обстановка в имении Зои та же, что у Ростопчиной в Воронове (и это вообще ее бытовой стиль — книги, картины, статуи, искусные вышивки, цветы, фортепьяно и т. д.). Обе они «любят людей», но «ненавидят свет» (т. е. образ жизни аристократической верхушки). Зоя в своем имении пишет некие «записки». И для Ростопчиной деревенская жизнь была самой плодотворной — большинство ее произведений создано в селах Анна и Вороново. Известно, что Ростопчина охотно помогала крестьянам, участвовала в делах благотворительности (в частности, заведовала сиротским приютом). Зоя также занимается «мужичками», хочет завести в деревне «школу рукоделья», ее знают «и стар и мал, и нищий и больной». Как и автор пьесы, Зоя — смелая женщина, которая говорит правду в лицо, не боится быстрой скачки верхом на коне (эти прогулки «душевно освежают» ее), воспитывает в себе «силу воли». Обе они любят одиночество, но в то же время и модные платья, которые выписывают из Парижа. В лице Зои Ростопчина воплотила свою идею «настоящей женщины». Она — победительница. «Свет» в лице двух фатов (Валентина и графа Юрия) получил от нее внушительный урок. Побежденные невольно отдают ей должное, восхищаются ею («Ах, черт возьми!.. Вот женщина!.. Да кто ж ее достойным может быть? Владычица!»).
«Нелюдимка» по каким-то причинам не попала на официальную сцену, хотя пьесы Ростопчиной довольно часто ставились в московском Малом и петербургском Александрийском театрах.
Ростопчина с восторгом принимает все талантливое, новое в литературе. «Что за прелесть „Банкрот“! Это наш русский „Тартюф“, и он не уступит своему старшему брату в достоинстве правды, силы и энергии. Ура! У нас рождается своя театральная литература», — пишет она Погодину. «Возвращаю вам „Псковитянку“, — пишет она ему же, — и уже не благодарю, потому что нет слов, чтобы выразить мой восторг: это совершенство! Какой язык, что за поэзия в характерах… Нет, нет, мне Мей не брат… Он у нас будет старшой!.. Мы сиротствовали долго после Пушкина… Это дитя шагнуло исполином!» «В Москве явились люди с вдохновеньем и убеждением, поэты по призванию и нареченью божьему, — сообщает она Жуковскому в 1850 году, — и нынешний год уже обогатил нас замечательными произведениями. Читали ли вы „Царскую невесту“, „Банкрота“ („Свои люди — сочтемся!“), хотите ли получить их?» И снова об Островском: «„Бедная невеста“ — картина и этюд самого нежно-отчетистого фламандского рода… Девушка мила и трогательна до крайности!.. У Островского комизм граничит всегда с драматическим элементом, а смех переходит в слезы». «Бога ради, — запрашивает она Ф. А. Кони, — кто скрывается под псевдонимом [su_tooltip style="bootstrap" position="west" shadow="no" rounded="no" size="default" title="" content="Чужбинский — псевдоним писателя и этнографа Александра Степановича Афанасьева (1817—1875)." behavior="hover" close="no" class=""]Чужбинского[/su_tooltip]? Я в восхищении от его романа „Соседка“, и мы его читаем вслух с детьми, находя много удовольствия в умном, живом и верном рассказе». «Хотите ли московских новостей? — пишет она Дружинину. — Третьего дня Островский читал мне свою новую драму („Не так живи, как хочется“) — славную вещь во всех отношениях: „свежо, тепло, живо, верно“. „Как хороши ваши заметки о Шеридане и какое наслаждение они мне доставили!“ — пишет она Дружинину, прочитав его биографическую статью об английском драматурге. Получив от Майкова в подарок сборник его стихотворений, она пишет ему: „Сны“ — это такая вещь, что Пушкин сам мог бы признать ее с гордостью за свое произведенье… я и прежде восхищалась „Клермонтским собором“, улыбалась „Солдату Перфильеву“, находила много правды в „Арлекине“; теперь же я с наслажденьем перечитала самое первое стихотворенье: „Бывало, уловить из жизни миг случайный…“. Это признание поэта и патриота».
У Ростопчиной бывают Алмазов, Загоскин, Писемский, Полонский, Михаил Дмитриев, Щербина, Евгения Тур, Берг, Мей, Эдельсон. Тертий Филиппов поет русские песни. Проездом бывает Тютчев. Именно у Ростопчиной Л. Н. Толстой познакомился с А. Н. Островским. Она в это время близка к младшему кругу славянофилов. Берг писал Островскому, что она «желает блага русским и России». Всего памятнее была для Ростопчиной дружба с Гоголем, недолгая, — в последний год его жизни. «В прежние две зимы, — рассказывает она Жуковскому, — проведенные им в Москве, я его редко видала, — он удалялся от всех, хандрил, отмалчивался, а мне слишком больно было его таким встречать; когда же он опять стал бывать у меня, шутить, показывать, что ему приятно мое всепреданное уважение, помню, он сам говорил мне с удовольствием о приготовленных им новинках, а вы знаете, как это редко с ним случалось».
Потрясенная смертью Гоголя, Ростопчина посылает Жуковскому портрет Гоголя, рисованный с натуры Бергом, и цветы с его могилы. Она послала цветы также Одоевскому, Смирновой, Плетневу и Тютчеву. Она называет Гоголя «народным поэтом», своим «другом, собратом, учителем». «Да Гоголь-то, что он сам, как не сильнейший из поэтов? — пишет она Погодину. — Не клеймил ли он своим презреньем и своим горьким смехом все низкое и презренное в любимом им и уважаемом человечестве!» Ростопчина поместила в одной из московских газет статью «Похороны Гоголя», которую московский почтмейстер А. Я. Булгаков назвал с неодобрением «похвальною речью покойному» (он в отличие от Ростопчиной «не находил» сочинений Гоголя «возвышенными»).
Ростопчина — горячая патриотка. У нее есть целый ряд стихотворений, посвященных России и ее героям. Это стихотворение 1831 года «К страдальцам-изгнанникам», где она писала:

«Хоть вам не удалось исполнить подвиг мести
И цепи рабства снять с России молодой,
Но вы страдаете для родины и чести,
И мы признания вам платим долг святой»

Когда декабристы были возвращены из ссылки, Ростопчина подарила по экземпляру этого стихотворения — с теплой надписью — С. Г. Волконскому и 3. Г. Чернышеву. Она приветствовала в стихах памятник Ивану Сусанину, сооружавшийся в Костроме. Она посвятила два стихотворения А. П. Ермолову, опальному герою, жившему в Москве. К этому же ряду можно отнести стихи о Лермонтове и Пушкине, о Жуковском и Карамзине, стихи о Москве и московской Оружейной палате, где больше «всех сокровищ» ей оказался «люб здесь меч один, — меч бедный и простой… то меч Пожарского, спасителя России!». Это и стихи о моряках («Бал на фрегате»), о их трудной судьбе. И реквием по скончавшимся в один год Жуковскому, Гоголю и Брюллову. И такие стихи из времен Крымской войны, как «Семейству графов Виельгорских» («Душа болит, душа болит… Болит по общим нашим ранам…»). Это обличение роскоши («Русским женщинам») и прямой панегирик — «Русскому народу»:

«Когда сравню тебя с другими,
Родимый русский мой народ, —
Меж всеми родами земными
По сердцу мне и люб твой род.
С невыразимым умиленьем
Дивлюсь тебе, горжусь тобой,
Твоею славой вековой…»

Она не отдается полностью славянофильству, как не принимает и крайнего западничества. Этим ее срединным положением между литературных партий рождена комедия «Возврат Чацкого в Москву» (1856), где она высмеивает — и очень находчиво — и тех и других. Западники для нее антинациональны, а славянофилы (и всего более А. С. Хомяков) — «постники» и «изуверы», которые «сочинили какую-то мнимую древнюю Русь». Надо сказать, что ни те, ни другие не пытались как-то переубедить ее, оскорбляли ее пренебрежением и даже насмешками. Поначалу она сетует: «Я не понимаю вообще, как люди могут питать вражду или досаду друг на друга за то, что не все видят, чувствуют, мыслят и верят одинаково. Терпимость во всем, особенно в области искусства, вот для меня главное и необходимое условие сближения, приязни, дружбы, скажу более, — терпимость в людях есть качество, которое меня наиболее к ним привлекает».
Но пришел и ее «терпимости» конец. Так и не разобравшись по-настоящему в обстановке, — не поняв пи того, что такое подлинное славянофильство, пи сути западничества, — Ростопчина в ряде стихотворений «заклеймила» тех и других («Моим критикам», «Простой обзор», «Дом сумасшедших в Москве» и др.). В этой вражде видела она в основном личные причины. «Вы помните, — писала она Погодину 16 марта 1856 года, — что, когда я приехала сюда, я не имела никакого понятия о кружках, партиях, приходах… Хомяков вооружил против меня Аксаковых и всю братию, — те провозгласили меня западницею и начали преследовать… Западники же, настроенные Павловыми, куда я не поехала на поклон, бранили меня аристократкою и не только писали на меня стихи и прозу, по приписывали мне свои безыменные бранные стихотворения… Все это доходило до меня, огорчало, сердило, вооружало… Я приняла борьбу, подняла перчатку и с донкишотским самоотвержением пошла одна против всех».
В Москве — все эти годы — Ростопчина работала очень напряженно. Она написала роман в стихах «Поэзия и проза жизни. Дневник девушки», поэмы «Монахиня», «Донна Мария Колонна-Манчини», «Версальские ночи», «Дочь Дон Жуана», «Одаренная», романы в прозе «Счастливая женщина», «Палаццо Форли» и «У пристани» (этот роман был высмеян Добролюбовым в «Современнике»), пьесы «Нелюдимка», «Семенная тайна», «Ни тот, ни другой», «Кто кого проучил», «Людмила и Люба», «Угасшая звезда» и другие, некоторые в стихах, но большая часть в прозе.
Она печатается во многих московских и петербургских журналах, и почти ни один альманах не обходится без ее стихов.
К концу 1850-х годов редки положительные отзывы о ее сочинениях. И тем более отрадно было ей прочесть в отзыве А. В. Дружинина на первый том собрания ее стихотворений (1856) такие слова: «Имя графини Ростопчиной перейдет к потомству как одно из светлых явлений нашего времени… В настоящую минуту она принадлежит к числу даровитейших наших поэтов».

4

Тютчев, навестивший Ростопчину в апреле 1858 года, был поражен происшедшей в ней переменой. Он нашел ее «слабеющей и угасающей», хотя и не потерявшей ни говорливости, ни остроумия. Летом, в один из кратких приездов из Воронова в Москву, она вызвала своего дядю писателя Николая Сушкова. Он приехал и спросил: «Что случилось?»:
— Я умираю, — отвечала она. — Вот скоро перееду в город, стану говеть, готовиться…
Но ей пришлось пережить еще одно событие, всколыхнувшее всю ее душу. В августе 1858 года в Москву приехал автор «Трех мушкетеров» — Александр Дюма, совершавший путешествие по России. «До нашей встречи в Москве я уже был с нею в артистической переписке, — пишет Дюма о Ростопчиной. — Когда она узнала, что я в Москве, то нарочно приехала из деревни, чтобы со мной видеться… Я к ней побежал и нашел ее очень больною и очень расстроенной тем, что болезнь, которою она страдала, считала смертельной… Разговор с очаровательною больною был увлекателен она обещала прислать все то, что найдет достойным моего внимания».
Вернувшись в Вороново, Ростопчина несколько дней работала над воспоминаниями о Лермонтове, которых просил у нее Дюма, а также перевела на французский язык — для него же — стихотворение Пушкина «Во глубине сибирских руд…» В конце августа она отправила пакет с этими материалами и следующим письмом: «Я совершенно разбита дорогой, а лихорадка идет своим порядком, что, однако, не помешает мне из всех моих маленьких сил пожать ту мощную руку, которая, открываясь, совершает столько добрых дел, а закрываясь, пишет такие хорошие вещи… Вот вам на десерт стихотворение Пушкина, которое не было и никогда не сможет быть напечатано на русском языке: придя однажды в дом друга, он (Пушкин) узнал, что там пишется письмо к изгнанникам в Сибирь, к тем, кого мы зовем декабристами: он взял перо и экспромтом написал следующие стихи: „К изгнанникам“».
В письме была такая фраза: «Когда вы получите мое письмо, я буду мертва или очень близка к смерти». Письмо долго блуждало по следам французского писателя-путешественника и настигло его уже в конце декабря этого года на Кавказе. А Ростопчина скончалась 3 декабря в своем доме на Басманной и была похоронена 7-го числа на Пятницком кладбище за Троицкой заставой.
Ростопчина — поэтесса по судьбе, поэзия была ее подлинным призванием. Ее стих по видимости легок, но, как и любому настоящему творцу, он давался ей не просто. Как она сама об этом сказала:

«Вы думали, что стих мой страстный
Легко, шутя достался мне
И что не куплен он в борьбе,
Борьбе мучительной, ужасной?»

У Ростопчиной был своеобразный и первостепенный творческий дар, лишенный подражательности, но естественно вписывавшийся в поэтический стиль эпохи. Наряду с Анной Буниной, Елизаветой Кульман и Каролиной Павловой она — одна из крупнейших поэтесс первой половины XIX века. Ее сочинения, можно сказать, полузабытое, но добротное и живое достояние нашей литературы. Процесс возвращения его читателю начался в 1960—1970-х годах — в четырех сборниках «Библиотека поэта», в одном из томов Библиотеки всемирной литературы и в целом ряду антологий, последняя из которых издана уже в 1984 году. Современный читатель находит у Ростопчиной много близкого для себя.

Виктор Афанасьев

I.

Полувѣковая годовщина смерти графині Евдокіи Петровны Ростопчиной прошла — среді хаоса современныхъ треволненій — какъ-то совершенно незамѣченной — какъ въ печати такъ и въ публикѣ; а между тѣмъ, нынѣ забытое имя поэтессы въ сороковыхъ и пятидесятыхъ годахъ было на устахъ всей чи тающей публики. Женщина свѣтская, женщина писательница, и къ тому же, судя по ея произведеніямъ, женщина съ темпераментомъ — такое удачное совмѣстительство не могло не выдвинуть графини Ростопчиной даже на богатомъ литературными свѣтилами россійскомъ небосклонѣ второй трети девятнадцатаго сто лѣтія.
Графиня Е. П. Ростопчина, по отцу Сушкова, родилась 23 декабря 1811 года; рано лишившись матери, она воспитывалась въ домѣ своего дѣда И. А. Пашкова подъ руководствомъ гувернантокъ, по свидѣтельству ея біографа — брата С. П. Сушкова, весьма неудовлетворительныхъ. Изучивъ въ дѣтствѣ французскій. нѣмецкій и англійскій языки, а впослѣдствіи также и итальянскій, молодая Сушкова получила возможность знакомиться въ оригиналѣ съ шедеврами западныхъ литературъ; съ дѣтства у нея была страсть къ чтенію, литературный даръ былъ у ней въ крови, такъ какъ многіе родственники ея писали, если не для печати, то для себя; общество бывавшихъ у ея родныхъ корифеевъ русской литературы — Пушкина, Лермонтова, Жуковскаго — не могло не отразиться благотворно на духовномъ развитіи будущей поэтессы и, дѣйствительно, она сама говоритъ о своихъ раннихъ поэтическихъ опытахъ, что «подъ впечатлѣніемъ восторговъ отъ Шиллера, Жуковскаго, Байрона, Пушкина» она «написала оду „Шарлотта Кордэ“, но потомъ сожгла ее.» Впослѣдствіи поэтесса (въ посвященіи своей драмы «Дочь донъ-Жуана») такъ поминаетъ своихъ первыхъ вдохновителей:

Я знала васъ: вы для меня открыли
Свой теплый кругъ, привѣтливо-родной;
Ребенкомъ вы меня въ немъ пріютили,
Любя меня и дѣтскій лепетъ мой,
Я выросла подъ вашей мощной сѣнью,
Во слѣдъ всѣмъ вамъ стремясь душой моей;
Я чтила въ васъ прямое вдохновенье.
Я сердцемъ васъ любила, какъ друзей.

Изъ раннихъ поэтическихъ опытовъ молодой Сушковой одинъ попалъ въ печать помимо ея воли и вѣдома — именно князь П. А. Вяземскій напечаталъ въ «Сѣверныхъ цвѣтахъ» за 1831 годъ, ея стихотвореніе «Талисманъ» подъ псевдонимомъ Д-а.
Двадцати двухъ лѣтъ отъ роду Е. П. Сушкова выходитъ замужъ за графа Ростопина, младшаго сына знаменитаго москов-каго градоначальника наполеоновскихъ временъ, А. Ѳ. Р-на; бракъ этотъ, заключенный о настоянію родныхъ, не приноситъ, однако, поэтессѣ счастія и тѣмъ настойчивѣе она начинаетъ искать его въ занятіяхъ литературой. Съ 1834 года Ростопчина начинаетъ печатать въ журналахъ и альманахахъ свои стихотворенія, подписывая ихъ сперва только: гр. Е. Р-на (не смѣшивать съ псевдонимомъ Е. А. Ганъ — Зинаида Р-ва). 1836–1845 годы она проводитъ въ Петербургѣ, гдѣ ея положеніе въ свѣтѣ также способствуетъ ея литературнымъ успѣхамъ; графиня вхожа во дворецъ и даже строгій Императоръ Николай I удостаиваетъ ее бесѣдами. Въ 1839 году въ «Сынѣ Отечества» появляются ея повѣсти: «Чины и деньги» и «Поединокъ», выходящія въ томъ же году отдѣльнымъ изданіемъ, подъ заглавіемъ «Очерки большого свѣта», подъ псевд. «Ясно видящая». Въ 1841 году выходитъ первый сборникъ ея стихотвореній (91 пьеса); критики, въ особенности авторитетный Плетневъ встрѣчаютъ его хоромъ похвалъ. Бѣлинскій встрѣтилъ сборникъ привѣтливо, но холодновато; въ статьѣ этой (въ изданіяхъ Солдатенкова и Павленкова она вышла съ сокращеніями, возстановилъ ее полностью въ своемъ изданіи п. с. с. Бѣлинскаго С. А. Венгеровъ — т. VI, ст. 546, стр. 317–321) Бѣлинскій, хваля «поэтическую прелесть и высокій талантъ ея стиха», говоритъ, что «отличительныя чертъ музы графини Р. — рефлексія и свѣтскость: это муза разсуждающая и свѣтская»; далѣе он неодобрительно отзывается объ ея «исключительномъ служеніи „богу салоновъ“», но в общемъ его отзывъ болѣе благопріятенъ, чѣм поверхностно судятъ о немъ «съ голосу» составляющіе сборники литераторы, въ крайнемъ случаѣ только перелистывающіе, но и перечитывающіе статьи Бѣлинскаго. Въ 1845 году слава Ростопчиной достигаетъ своей кульминаціонной точки, послѣ чего Р. начинаетъ постепенно сходить со сцены. 1845—47 годы наша поэтесса проводитъ въ Италіи, здѣсь, между прочим она пишетъ свою знаменитую балладу «Неравный бракъ», аллегорически — подъ, видомъ суроваго барона и угнетенной жены его — изображающвая покореніе Польши Россіей. Когда Ростопчина прочла эту балладу находившемуся тогда въ Римѣ Гоголю, послѣдній сказалъ «пошлите стихи безъ имени въ Петербургъ — не поймутъ и напечатаютъ». И дѣйствительно баллада появилась въ 284-мъ № «Сѣверной Пчелы» за 1846, но ее всетаки «поняли», баллада произвела сенсацію, стала злобой дня, № газеты былъ конфискованъ, что создало стихамъ еще большую славу, она дошла даже до Государя и разгнѣванный Императоръ (Николай I) запретилъ послѣ этого пускать Ростопчину во дворецъ. Произведеніе это, сохранившее для насъ только интересъ «человѣческаго документа», перепечатано также въ изд. ред. «Русской Мысли» сборникѣ стихотвореній «Полѣ Пушкина» (1891 г. стр. 374). Но это была послѣдняя вспышка извѣстности поэтессы, далѣе все болѣе и болѣе незамѣчаемой современниками. Періодъ 1848–1850 г.г. самый плодовитый въ литературной дѣятельности Ростопчиной — за это время она пишетъ еще 111 стихотвореній, далѣе романы: «Дневникъ дѣвушки», ром. въ стихахъ (1850), «Счастливая женщина» (1851—52), «Палаццо Форли» (1854) «У пристани» (1857) и цѣлый рядъ драматическихъ произведеній: «Нелюдимка» (1850), «Семейная тайна» (1851), «Одаренная» (1852), «Угасшая звѣзда» (1856), «Дочь донъ-Жуана» (1856), «Кто кого проучилъ», «Ни тотъ ни другой», «Домашнее уложеніе», «Уѣдетъ или нѣтъ», «Людмила и Люба», «Барынѣ скучно» и др. Въ 1856 году она пишетъ сатиру на Москву 50 годовъ въ видѣ продолженія грибоѣдовскаго «Горя отъ ума», подъ назв. «Возвратъ Чацкаго въ Москву» — произведеніе при жизни поэтессы неизданное (см. ниже). Даже патріотическія стихотворенія, писанныя во время Крымской войны, не возвращаютъ ей общественнаго поклоненія. Ростопчина не идетъ вровень съ вѣкомъ, теченіе общественной мысли значительно опережаетъ ее, и Р. считается въ лагерѣ ретроградовъ. Чернышевскій (въ «Современникѣ» за 1856 годъ) и Добролюбовъ (тамъ же въ 1857 г.) жестоко обрушиваются на поэтессу, находя, что произведенія ея, лишенныя глубокаго общественнаго содержанія, глубокой психологической обработки, яркости въ обрисовкѣ типовъ и характеровъ, настроеній и переживаній, могутъ представлять только историко-литературный интересъ, а временное вліяніе ихъ объясняется только гладкостью и литературностью языка. Раздраженная подобными отзывами Р. пишетъ въ 1856 году сатиру «Домъ сумасшедшихъ», въ видѣ продолженія извѣстной сатиры Воейкова, но даже друзья не одобряютъ этого произведенія поэтессы, и оно попадаетъ въ печать только много лѣтъ послѣ ея смерти, въ видѣ архивнаго документа (въ № В «Русской старины» за 1885 годъ, вмѣстѣ съ другими бумагами Ростопчиной). Совершенно забытая публикой, Ростопчина умерла 3 декабря 1858 года. Собраніе ея стихотвореній, въ 4 томахъ было издано одновременно въ Петербургѣ у Смирдина и въ Лейпцигѣ у Брокгауза (1856–1860). Впослѣдствіи стихи ея и избранную прозу издалъ, въ 1890 году, братъ ея С. П. Сушковъ (въ двухъ томахъ) съ пор. и біогр.
Современная критика того мнѣнія, что Чернышевскій и Добролюбовъ подвели критическій итогъ дѣятельности Р., «подъ которымъ подписалось и все потомство». Если послѣднее Такъ, то надо признать, что подписалось потомство подъ этимъ жестокимъ приговоромъ очевидно сплеча, не размышляя, а главное, не прочитавъ произведеній графини Ростопчиной. Несправедливо, напр., П. Н. Полевой въ своей «Исторіи русской словесности» говоритъ, что поэзія Р. «какъ осеннее солнце — свѣтитъ, а не грѣетъ». Если Р. въ своемъ обаятельномъ стихотвореніи «Три поры жизни» и говоритъ:

Я вдохновенья лучъ тушила безъ пощады
Для свѣта бальныхъ свѣчъ… я женщиной была,
Тщеславьемъ женскимъ я жила!

то это не болѣе какъ facon de parler. Муза ея сама была свѣтской женщиной и изящная causerie бальной болтовни мѣшалась у нея съ искрящейся фантазіей вдохновенія. Пусть она не будила гражданскихъ чувствъ, но, наконецъ, не всѣмъ же быть пророками и апостолами. И изящныхъ искусствъ требуетъ отзывчивая душа. Ростопчина сама была тѣмъ хрупкимъ и нѣжнымъ цвѣткомъ, съ которымъ она себя сравниваетъ въ своемъ знаменитомъ стихотвореніи «Послѣдній цвѣтокъ», стихотвореніи такъ понравившемся Бѣлинскому, что онъ перепечаталъ его цѣликомъ въ своемъ крит. отзывѣ о Р. Въ стихотвореніи этомъ поэтесса, между прочимъ, говоритъ, что и она

…цвѣтокъ, въ безвѣстности пустыни
Увяну я… и мысли тщетный даръ,
И смѣлый духъ, и вдохновенный жаръ,
Кто ихъ пойметъ? въ поэтѣ лучъ святыни
Кто разглядитъ сквозь думъ неясныхъ паръ?

Далѣе она говоритъ, что ей

…суждено подъ схимою молчанья
Святой мечты все лучшее стаить,
Знать свѣтъ въ душѣ… и мракъ въ очахъ носить.

Ростопчина одна изъ первыхъ русскихъ женщинъ-писательницъ (до нея писали только: А. И. Бунина, Императрица Екатерина II, кн. Е. Р. Дашкова, одновременно съ нею — Е. А. Ганъ). Это какъ бы наша русская m-me де Сталь, это женщина, съумѣвшая соединить очаровательный умъ съ женскимъ очарованіемъ, пре лесть риѳмы съ женскою прелестью, это лучезарный орнаментъ къ мрачнымъ страницамъ русской литературы 19 вѣка, это роза, вмѣстѣ съ плющемъ обвивающая могилы нашихъ великихъ писателей; и если, стоя съ грустной улыбкой надъ могилой близкаго намъ человѣка, мы все же наклоняемся къ цвѣтущей надъ могилой душистой розѣ, наивно радующейся своему аромату среди царства смерти, то съ такимъ же чувствомъ мы среди сумрачныхъ аккордовъ русской исторіи 19 ст. можемъ отдохнуть въ гостяхъ у изящной музы графини Ростопчиной, перебирая поблекшія листки ея стиховъ, какъ страницы давняго альбома нашего прошлаго.

II.

Въ исторіи литературы вообще наблюдается то характерное явленіе, что иногда самъ писатель, а еще чаще общество, въ лицѣ интересующихся литературой представителей его, не хотятъ разставаться съ особенно полюбившимся имъ дѣтищемъ чьего-либо авторскаго вдохновенія.
Въ первомъ случаѣ, когда героями литературнаго произведенія особенно дорожитъ творецъ ихъ, т. е. авторъ, то онъ самъ берется за продолженіе своего произведенія, продолженіе — правду говоря — порою болѣе слабое, чѣмъ начало. Характерными примѣрами написанныхъ самими авторами продолженій знаменитыхъ шедевровъ могутъ служить: въ міровой литературѣ созданіе Сервантесомъ второй части «Донъ-Кихота» послѣ безпримѣрнаго успѣха первой части его, въ нашей отечественной словесности — созданіе Сухово-Кобылинымъ «Дѣла» и «Смерти „Тарелкина“» послѣ написанія имъ «Свадьбы Кречинскаго», комедіи, которая первоначально отнюдь не была создана, какъ первая часть чудесной трилогіи «Картины прошлаго».
Во второмъ случаѣ, т. е. когда герой литературнаго произведенія настолько полюбился обществу, что оно ни за что не хочетъ разстаться съ нимъ, а между тѣмъ авторъ, по тѣмъ или инымъ причинамъ, «продолженія» не пишетъ или не можетъ написать, то на сцену появляется новое лицо: горячій поклонникъ автора, берущійся написать вторую часть полюбившагося публикѣ произведенія и порой оказывающій своимъ рвеніемъ для автора только медвѣжью услугу). Минуя обработки и продолженія — имя же имъ легіонъ-двухъ любимѣйшихъ сюжетовъ человѣчества — легендъ о Фаустѣ и о донъ-Жуанѣ, я укажу только на нѣсколько продолженій шедевровъ міровой литературы, продолженій, авторы которыхъ берутъ перо въ руки въ тотъ моментъ, когда авторъ шедевра выпустилъ его изъ рукъ, другими словами — стремятся, чтобы эти продолженія такъ тѣсно примыкали къ оригиналу, какъ черепки разбитой кружки, будучи сложены, примыкаютъ другъ къ другу — стремленіе, къ сожалѣнію въ большинствѣ случаевъ только остающееся однимъ стремленіемъ — не больше.
Въ 1779 году Лессингъ написалъ драматическую поэму «Натанъ Мудрый» — въ 17?2 году нѣкій И. Г. Пфрангеръ выпустилъ продолженіе пьесы подъ названіемъ «Либанонскій монахъ». Въ 1782 году появилась трагедія Шиллера «Разбойники», а въ 1801 году г-жа фонъ Валленродтъ выпустила продолженіе «Разбойниковъ» въ видѣ шестиактной драмы «Карлъ Мооръ и его сообщники» — произведеніе настолько раздосадовавшее Шиллера, что онъ самъ сталъ собираться написать вторую часть своей юношеской драмы, но не успѣлъ выполнить своего намѣренія.
Подобные примѣры можно найти и въ нашей русской литературѣ. Такъ, вскорѣ послѣ появленія «Ревизора» Гоголя, въ томъ же году (1836) появилась комедія неизвѣстнаго автора «Настоящій ревизоръ», служащая продолженіемъ гоголевской (о ней и о продолженіи «Горя отъ ума» см. интересную статью А. Измайлова въ «Театрѣ и Искусствѣ» за 1899 годъ №№ 13–17). Послѣ выхода въ свѣтъ комедіи Островскаго «Лѣсъ» появилось вскорѣ продолженіе ея — «Лѣсная поросль», соч. Максимова и т. д.
Авторъ печатаемаго здѣсь продолженія «Горя отъ ума», графиня Е. П. Ростопчина, также отдала день увлеченію легендой о донъ-Жуанѣ и написала очень интересную пьесу (въ стихахъ) «Дочь донъ-Жуана».
Настоящая пьеса ея (написанная въ 1856 году, но напечатанная только послѣ смерти автора, въ 1864) представляетъ собою блестящій, навѣрно единственный и совершенно не оцѣненный, даже незамѣченный критикой и забытый читающей публикой, примѣръ необыкновенно удачнаго продолженія пьесы. То обстоятельство, что пьеса Грибоѣдова болѣе жанръ, нежели истинная комедія въ строгомъ смыслѣ этого слова, значительно облегчило Ростопчиной ея задачу — создать въ одномъ съ комедіею стилѣ эпилогъ къ ней. Переливающійся богатствомъ оттѣнковъ, полный неподдѣльнаго юмора, искрящійся блестками остроумія, звонкій стихъ Ростопчиной почти не уступаетъ грибоѣдовскому; характеръ героевъ представляетъ психологически — вѣрное дальнѣйшее развитіе заложенныхъ Грибоѣдовымъ основныхъ чертъ ихъ, діалоги звучатъ въ униссонъ грибоѣдовскимъ и колоритъ эпилога вполнѣ гармонируетъ съ колоритомъ пьесы Грибоѣдова. Комедія Р. также жанръ, то сатира московскаго общества пятидесятыхъ годовъ, сатира не менѣе ѣдкая, чѣмъ грибоѣдовская, сатира, заставляющая насъ еще и теперь хохотать надъ типами русскаго общества, уже давно сданными въ архивъ. Ростопчина одинаково не симпатизируетъ какъ западникамъ, такъ и славянофиламъ — и потому строгіе вѣсы поэтической оцѣнки не колеблются ни въ ту, ни въ другую сторону. И что-бы вольтерьянцы не говорили противъ Ростопчиной, но чтеніе этой поэтической вещи должно доставить удовольствіе всякому образованному человѣку, а со сцены дѣйствовать подкупающе на зрителя; Моск. Худ. театръ имѣлъ благопріятный моментъ продѣлать этотъ литературный экспериментъ, но, къ сожалѣнію, возобновляя «Горе отъ ума» театръ этотъ не вспомнилъ даже о найденномъ г. Городецкимъ прологѣ безсмертной комедіи (изд. въ 1891 г.). Вообще какъ драматургъ Ростопчина у насъ совершенно неизвѣстна; не странно ли, что, напр., въ Берлинѣ о ней вспомнили и актриса Нуша Бутце поставила въ Neues Theater въ 1900 году въ переводѣ А. I. Гроссъ фонъ Трокау одноактную комедію Р. «Revanche» (Les traits du Parthe). А у насъ…
Настоящая комедія была издана только одинъ разъ, какъ указывалось выше, послѣ смерти автора, въ 1864 году Н. К. Флиге; это изданіе (послѣдующихъ не было) сдѣлалось величайшей библіографической рѣдкостью и цѣнится на вѣсъ золота. Сдѣлать его доступнымъ — на вѣсъ мѣди — широкимъ кругамъ читателей — значитъ воздать должную память забытой поэтессѣ.

Григорій Шварцъ.

У пристани.
Романъ въ письмахъ, графини Евдокіи Ростопчиной.
Девять частей ("Библіотека для дачъ“, книжки 76—84).
Спб. 1857.

Письмо — это все равно, что разговоръ на бумагѣ. Слѣдовательно — новый романъ въ письмахъ графини Ростопчиной относится по своей формѣ собственно къ драматическому роду, въ которомъ талантъ этой писательницы оказывается особенно замѣчательнымъ. Всѣхъ, кто читалъ ея жалостныя пьесы: «Кто кого проучилъ», «Уѣдетъ или нѣтъ» и т. п., до сихъ поръ коробитъ при воспоминаніи о нихъ отъ невольнаго кислаго чувства, — точно такъ, какъ всѣ читавшіе ея комедіи: «Нелюдимка», «Семейная тайна» и пр. доселѣ не могутъ удержаться отъ хохота, вспоминая изображенные въ нихъ безтолковые поступки людскіе. Правда, комедіи эти носятъ названіе драмъ, а жалостныя пьесы — комедій, но lenomnefait pas la chose, и мы совсѣмъ не хотимъ изъ ошибочнаго названія выводить какія-нибудь заключенія неблагопріятныя для самой пьесы. Мы просто говоримъ, что авторъ ошибся, вѣроятно, въ названіи, которое, впрочемъ, могло быть и опечаткой, или даже просто прихотью автора. Одну подобную прихоть знаменитой писательницы мы уже знаемъ. Это было лѣтъ семь или восемь тому назадъ. У «Москвитянина» былъ тогда періодъ школьничества: онъ печаталъ школьныя бесѣды г. Погодина съ гг. Грановскимъ, Соловьевымъ и пр., педагогическія лекціи г. Шевырева, упражненія г. Покровскаго по корректурной и граматической части и т. п. Около этого времени и графиня Ростопчина вздумала помѣстить въ «Москвитянинѣ» составленную ею хрестоматію изъ лучшихъ иностранныхъ писателей, — съ собственными объясненіями. Цѣлый годъ печаталась эта хрестоматія, въ которой перепечатано было много стиховъ изъ Данте, Шекспира, Байрона, Гёте и пр., и какъ бы вы думали, какъ она называлась? «Поэзія и проза жизни, романъ въ стихахъ»!!.. И хрестоматія нисколько не потеряла отъ этого, а «Москвитянинъ» даже выигралъ: подъ видомъ эпиграфовъ къ роману, онъ цѣлый годъ помѣщалъ на своихъ страницахъ прекрасные отрывки изъ классическихъ писателей…
На этомъ основаніи мы не хотимъ дѣлать никакихъ замѣчаній касательно названія «романъ въ письмахъ». Мы жалѣемъ только объ одномъ: зачѣмъ нѣтъ здѣсь предисловія, въ родѣ того, какое находится при послѣднемъ изданіи стихотвореній графини Ростопчиной. Оно бы всего лучше объяснило намъ, какъ самъ авторъ понимаетъ своихъ героевъ и что онъ имѣлъ въ виду при созданіи своего романа. Такое объясненіе со стороны автора необходимо было бы потому, что романъ въ письмахъ, подобно всякому драматическому произведенію, не допускаетъ никакого вмѣшательства авторавъотношенія дѣйствующихъ лицъ и заставляетъ говорить только ихъ самихъ. Такимъ образомъ во всемъ романѣ авторъ нашелъ возможность сдѣлать отъ себя только два-три замѣчанія въ выноскахъ, въ которыхъ онъ даетъ читателямъ понятія о томъ, что такое газета «Punch» и что за экипажъ «брэкъ», — предметы, о которыхъ особы, пишущія письма, не считаютъ приличнымъ распространяться… А между тѣмъ характеръ нѣкоторыхъ лицъ остается довольно загадочнымъ, безъ авторскаго объясненія. Напримѣръ князь Суздальскій не представленъ, кажется, прямо пустымъ вралемъ, — а между тѣмъ вретъ на каждомъ шагу. Въ одномъ письмѣ онъ говоритъ, напримѣръ, что совсѣмъ не знаетъ русской литературы и что недавно прочиталъ только, по указанію сосѣдки своей, «Горе отъ ума», — а черезъ нѣсколько страницъ толкуетъ о печоринскомъ элементѣ, и въ другомъ письмѣ, еще прежде писанномъ, разсуждаетъ о языкѣ княгини Дашковой въ ея журналѣ. Въ одномъ письмѣ онъ толкуетъ о благосостояніи и просвѣщеніи своихъ крестьянъ, и въ томъ же самомъ письмѣ выражаетъ опасеніе, чтобы русскаго мужика грамота не испортила!.. Въ ноябрѣ 1844 г. онъ пишетъ, что ему только тридцать два года, самодовольно вспоминая свои кутежи съ лоретками, а въ январѣ 1854 г., собираясь жениться, онъ вдругъ хочетъ казаться степеннѣе и накидываетъ себѣ три года, увѣряя, что ему тридцать пять лѣтъ. А между тѣмъ всѣ дѣйствующія лица романа превозносятъ его добродѣтели и стараются выставить его человѣкомъ истинно благороднымъ и просвѣщеннымъ. Что хотѣлъ сказать авторъ, ставя своихъ лицъ въ такія мудреныя отношенія? Предисловіе могло бы объяснить это; но авторъ не захотѣлъ предисловія, предоставляя самому дѣлу говорить за себя. Онъ представилъ намъ драматическое произведеніе, не прибавляя ни слова отъ себя, и отыскать его идею, опредѣлить сущность характеровъ, прослѣдить все развитіе дѣйствія въ драмѣ составляетъ уже обязанность критики. Мы принимаемъ на себя эту обязанность, заранѣе сознаваясь, однако, передъ читателями, что мы не могли разъяснить нѣкоторыхъ загадочныхъ вещей въ романѣ и что нѣкоторыя наши заключенія, можетъ быть, окажутся не вполнѣ вѣрными и удовлетворительными.
Прежде всего поражаетъ насъ двойственность интриги романа: двѣ пріятельницы, Сара и Маргарита, ведутъ между собою переписку и разсказываютъ другъ другу приключенія своей жизни, которыя во всемъ романѣ идутъ совершенно отдѣльно и не имѣютъ ни малѣйшаго вліянія одни на другія. Авторъ романа такъ хорошо знакомъ съ художественными требованіями, общими для всякаго литературнаго произведенія, что вѣрно не рѣшился бы нарушить ихъ, если бы не имѣлъ въ виду какой-нибудь особенной цѣли. И намъ кажется, что мы нашли эту цѣль. По нашему мнѣнію, авторъ имѣлъ въ виду доказать своимъ романомъ, что всѣ люди, какъ бы они умны или глупы, богаты или бѣдны, добродѣтельны или развратны ни были, всѣ рано или поздно придутъ къ одной общей всѣмъ пристани, то есть, что всѣ люди смертны. Для такой широкой, всеобщей темы и содержаніе нужно было взять какъ можно шире. Такъ поступали по крайней мѣрѣ наши лучшіе сочинители. Г. Загоскинъ въ романѣ «Кузьма Петровичъ Мирошевъ» провелъ исторію рода Мирошевыхъ черезъ нѣсколько поколѣній, многократно переходя отъ Петра Кузьмича въ Кузьмѣ Петровичу и обратно отъ Кузьмы Петровича къ Петру Кузьмичу: такъ необходимо было, затѣмъ, что авторъ имѣлъ въ виду изобразить жизнь русскихъ во времена Екатерины Великой. Въ знаменитомъ романѣ «Иванъ Выжигинъ», желающемъ доказать торжество нравственности надъ порокомъ, авторъ также не удовольствовался одной жизнью, а привелъ, по разсказамъ старыхъ людей, читавшихъ его романъ, цѣлое поколѣніе нравственныхъ людей, дѣдушку, сынка его и внучка — Петра Иваныча, въ нарочито сочиненномъ продолженіи. Имѣя предъ глазами такіе прекрасные примѣры, и графиня Евдокія Ростопчина не усомнилась пожертвовать узкими понятіями о художественномъ единствѣ, о желаніи сколько возможно полнѣе разрѣшить свою высокую задачу. Но такъ какъ истинный талантъ никогда не бываетъ рабскимъ подражателемъ, то и графиня Евдокія Ростопчина уклонилась нѣсколько отъ своихъ высокихъ образцовъ и расширила свою тему не во времени, а въ пространствѣ. Она не удовольствовалась проведеніемъ своей идеи въ жизни одного лица, а взяла для этого двѣ параллельныя жизни, около которыхъ сгруппировала много другихъ лицъ, соединенныхъ съ главными почти одной только общей мыслью романа (то есть тѣмъ, что всѣ они умираютъ) безъ всякихъ побочныхъ интересовъ. Въ этомъ находимъ мы оправданіе двойственности интриги въ романѣ, которая такимъ образомъ нисколько не мѣшаетъ строгому единству общей мысли и даже служитъ къ ея усиленію и подкрѣпленію. Мы полагаемъ даже, что цѣль автора достигнута была бы еще вѣрнѣе, если бы онъ послѣдовалъ примѣру автора великолѣпной трагедіи «Деньги» и уморилъ бы въ своемъ романѣ нѣсколько сотъ человѣкъ. Тогда бы смертность человѣческая была еще неопровержимѣе для всякаго читателя. Впрочемъ, романъ «У пристани» оканчивается напоминаніемъ о Севастополѣ, и по нашему мнѣнію, — это сдѣлано не безъ глубокаго артистическаго соображенія: имя Севастополя служитъ послѣднимъ доводомъ автора, самымъ сильнымъ и даже дѣлающимъ ненужными всѣ остальные доводы. Кто не хочетъ читать романа, тотъ можетъ только заглянуть въ послѣднія его страницы, прочесть на нихъ слово: Севастополь, и въ немъ тотчасъ пробудится мысль о послѣдней пристани — смерти, чѣмъ цѣль автора романа будетъ вполнѣ достигнута…
Развитіе главной идеи въ романѣ доказываетъ намъ глубокое знаніе человѣческаго сердца и многостороннюю опытность автора. Субъективная личность автора и его воззрѣнія на жизнь, безъ всякаго сомнѣнія, много участвовали въ созданіи характеровъ романа: иначе невозможенъ этотъ тонкій анализъ женскаго сердца, невозможно это умѣнье выставить наружу сокровеннѣйшія побужденія самыхъ тайныхъ женскихъ страстей, какое показала графиня Евдокія Ростопчина въ исторіи двухъ лицъ своего романа — Сары Волтынской и Маргариты Петровской. Самыя эти лица, оба представляютъ какъ бы разложеніе одного характера на двухъ особъ, такъ что въ этомъ случаѣ графиня Евдокія Ростопчина уподобляется любимому поэту своему— Байрону, который, по словамъ Пушкина, въ каждомъ изъ своихъ героевъ воспроизводилъ какую- нибудь одну сторону собственнаго характера. Разница только въ томъ, что у Байрона менѣе рефлексіи: онъ относится къ созданнымъ имъ лицамъ непосредственно, и оттого страсть представляется у него въ трагическомъ развитіи. Графиня Евдокія Ростопчина, напротивъ, силою рефлексіи отрѣшаясь отъ непосредственнаго увлеченія страстью, заставляетъ ее проходить предъ судомъ неумолимаго разсудочнаго анализа и вслѣдствіе этого относится къ ней уже комически, или точнѣе сказать — сатирически. Въ романѣ, содержаніе котораго мы сейчасъ разскажемъ читателямъ, авторъ поражаетъ своей сатирой легкомысліе людей, надменно резонирующихъ, безъ всякаго прочнаго убѣжденія и съ постояннымъ противорѣчіемъ, какъ между словомъ и дѣломъ, такъ даже и между самыми словами. Выражается это резонерство преимущственно въ двухъ главныхъ лицахъ романа — Сарѣ и Маргаритѣ. Само собою разумѣется, что подобные характеры всегда заключаютъ въ себѣ достаточное количество глупости, прикидывающейся разумною. Авторъ и въ этомъ отношеніи удовлетворяетъ всѣмъ требованіямъ: его Сара и Маргарита изображены глупыми до невѣроятія. Равнымъ образомъ соблюдено и другое условіе художественной постройки романа — естественность и вѣрность дѣйствительности. Въ дѣйствительности резонеры обыкновенно бываютъ скучны: и авторъ сдѣлалъ письма своихъ героинь непомѣрно длинными и скучными. Романъ «У пристани» напечатанъ въ «Библіотекѣ для дачъ и пароходовъ» и пр. Но мы полагаемъ, что ни одинъ морякъ, послѣ самаго продолжительнаго штиля, не можетъ такъ жадно желать пристани, какъ тотъ, кто на пароходѣ вздумаетъ для развлеченія читать письма резонерокъ этого романа въ письмахъ. И никто, конечно, не станетъ проклинать замедленіе парохода съ такою яростью, какъ тотъ, кто возьметъ съ собой этотъ романъ, чтобы читать у пристани, въ ожиданіи парохода. До того скучны всѣ эти письма!.. Можетъ быть, найдутся близорукіе критики, которые поставятъ это въ вину автору. Мы, напротивъ, видимъ здѣсь великое достоинство… Было бы совершенно нелѣпо, если бы онъ письма глупыхъ резонерокъ сдѣлалъ живыми и занимательными. Нужно было именно заставить ихъ писать скучно, безтолково, длинно, утомительно. Авторъ все это исполнилъ въ высшей степени совершенно. Можно судить о его искусствѣ и по одному слѣдующему факту: цѣлыхъ два тома (2-й и 3-й) заключаютъ въ себѣ одно письмо Сары, наполненное нелѣпѣйшими и длиннѣйшими разсужденіями обо всемъ на свѣтѣ, отъ хаоса, который, по мнѣнію ея, кто-то считаетъ «родоначальникомъ вселенной», до достоинства сигаръ и ловкости юнкеровъ и пажей… Отвѣты Маргариты на письма своей подруги также длинны въ соразмѣрности.
Характеристика этихъ двухъ подругъ представляетъ для насъ только одно затрудненіе: мы боимся слишкомъ рѣзко выразить негодованіе, возбужденное въ насъ противъ подобныхъ женщинъ романомъ графины Евдокіи Ростопчиной. До того онѣ проникнуты суетностью и чувственностью, до того безсмысленны въ своихъ притязаніяхъ, до того нагло-безцеремонны въ своихъ выраженіяхъ, грязносальны въ своихъ шуткахъ! Обѣ онѣ — широкія натуры. Одна изъ нихъ сожалѣетъ, отчего она не мужчина и не можетъ участвовать въ ихъ бурныхъ подвигахъ и въ не менѣе бурныхъ развлеченіяхъ. Другая безпрестанно толкуетъ о своей страсти къ разгулу и удали, — признается, что еще въ дѣтствѣ была влюблена въ Макса Пикколомини, и всегда питала особенное сочувствіе въ героямъ въ родѣ Леоне Леони, Ускока и Манфреда. Она ругаетъ неприличными словами современныхъ гуманистовъ за то, что они не умѣютъ жить, какъ предки… А предки, говоритъ она, «пили, ѣли, лихо дрались, лихо любили(!) и слегли своевременно въ могилу, не клеветавши ни міра, ни жизни, не гнушаясь даромъ Божіимъ… А вы, — продолжаетъ она въ паѳосѣ, — а вы, жалкіе недоноски будущихъ поколѣній, бездольные междуумки», — да и пошла… «Вы, говоритъ, и кутить-то не умѣете, какъ предки: ихъ разгулъ былъ размашистѣе и разъемистѣе(что она хочетъ этимъ сказать!?); ихъ развратъ кипѣлъ какимъ-то блистательнымъ увлеченіемъ, какимъ-то гордымъ безстрашіемъ и великодушіемъ, которыхъ въ васъ нѣтъ… Вы — пигмени предъ Ловеласами и герцогами Ришелье прошлаго вѣка… Безсиліе и пустота, вотъ ваша сущность!..» (т. I, стр. 114). И послѣ такой грозной филиппики на гуманистовъ она прибавляетъ: «Это вопль моего сердца!..». Немудрено повѣрить, судя по ея исторіи… Всѣ письма этой резонерки Сары Егоровны полны подобныхъ выходокъ противъ вялости нынѣшняго поколѣнія, въ пользу кипучести и ухарскихъ замашекъ прежняго времени. Вообще удаль во всемъ ей нравится, и въ русской тройкѣ, и въ растрепанныхъ волосахъ, и въ пьяной оргіи, и въ дикой цыганской пѣснѣ: таковъ ужъ вкусъ у нея. Интересно разсказываетъ о ея любви къ цыганамъ князь Элимъ Суздальскій, тотъ самый шутъ, который, заботясь о просвѣщеніи крестьянъ, пугается грамотности. На святкахъ онъ вздумалъ сдѣлать елку для дѣтей Сары Егоровны, а ее собственно захотѣлъ потѣшить цыганами, которыхъ, по его словамъ, и выписалъ изъ Нижняго (и тутъ совралъ конечно, какіе въ Нижнемъ цыгане, на святкахъ… Другое дѣло — въ ярмарку…). И вотъ какое впечатлѣніе произвели на нее цыгане, по разсказу князя Элима. «Вся жизнь ея, вся душа, кажется, перешла въ слухъ и въ какое-то нѣмѣющее ожиданье… Она ожила, она воскресла; душа ея рвалась, и кровь кипѣла въ ней, а я, безъ ея вѣдома, читалъ на лицѣ ея всѣ бѣглыя выраженья живыхъ ея ощущеній и волненій. Яркій румянецъ игралъ на ея щекахъ; глаза блистали, дыханье занималось… нѣсколько разъ обращалась она ко мнѣ, чтобы крѣпко пожать мою руку и горячо благодарить меня за сюрпризъ. Я былъ въ полномъ удовольствіи своего успѣха!..» (т. VI, стр. 188). Не по-русски, но сильно выразился князь Элимъ!.. — Здѣсь простой разсказъ доходитъ даже до поэтическаго паѳоса, который можетъ быть сравненъ только развѣ съ увлекательнымъ стихотвореніемъ самой же графини Ростопчиной: «Посѣщеніе цыганскаго табора…».
И такая-то удалая женщина безпрестанно впадаетъ въ проповѣдническій тонъ и толкуетъ о нравственности и о религіозности. По ея понятіямъ, впрочемъ, нравственность состоитъ въ ухарскомъ увлеченіи, а религіозность… Но вотъ какъ она разсуждаетъ объ этомъ предметѣ. Нынѣ, восклицаетъ она, науки не такъ преподаются; всѣ только и хлопочутъ о томъ, чтобы религію уничтожить… «Кто же виноватъ, если теперь всѣ высшія науки приводятъ къ этому ужасному исходу, если философія, геологія, отчасти исторія громко и безнаказанно (гдѣ же это?) преподаются такъ, что онѣ должны истреблять всѣ зачатки вѣры, всѣ стремленія духовности, если онѣ отрицаютъ идею высшаго начала и восхваляютъ(а надо возбранять?) вещество!.. Кто виноватъ, если основныя понятія вѣка отвергаютъ все, чему человѣкъ привыкъ вѣрить и поклоняться, и показываютъ грубый хаосъ родоначальникомъ вселенной и первобытной стихіей, изъ которой долженъ былъ образоваться человѣкъ? (Вонъ оно, — куда метнула!.. взявшись не за свое дѣло, безтолковая резонерка зарапортовалась: она и позабыла, что сказаніе о хаосѣ читается въ Книгѣ Бытія, а не въ новѣйшей философіи.) Кто жъ виноватъ, что въ нашъ вѣкъ ученые и умные боятся прослыть невѣждами и суевѣрами (желаніе, кажется, довольно естественное!), если они не пытаются идти противъ доводовъ науки и раздѣляютъ мнѣніе высшихъ свѣтилъ, ее проповѣдующихъ и т. д. (т. III, стр. 63— 64)». Видите ли: она думаетъ, что для религіозности необходимо нужно идти противъ науки!.. Тогда, конечно, и религіозность хороша будетъ, — въ родѣ той, какую исповѣдуетъ сама Сара Егоровна. Не угодно ли посмотрѣть, какіе силлогизмы сочиняетъ она, напримѣръ, о Провидѣніи… Разсуждаетъ она совершенно безцеремонно о томъ, кого мужчинѣ легче покорить — женщину или дѣвушку, и заключаетъ:

Да! всѣ мы, сколько насъ ни есть, всѣ мы прямыя, настоящія дочери Евы: всѣмъ намъ передала общая праматерь свое тревожное любознанье, свою страстную тоску по запретномъ… Всѣхъ насъ неодолимо тянетъ къ запрещенному плоду. Всѣ мы должны вкусить его, чтобъ удостовѣриться въ его горечи, познать наше заблужденіе и раскаяться въ нашей винѣ. Безъ того женщина словно не вполнѣ женщина, не достигаетъ своего совершеннаго развитія. Лучшія изъ насъ непремѣнно прошли эту школу. Пересмотри преданья первыхъ временъ христіанства, перебери исторію среднихъ вѣковъ, византійскія легенды, записки XVI, XVII и даже начала XVIII ст., ты увидишь, что всѣ строжайшія жилицы монастырей и обителей, все, что убѣгало въ пустыни и спасалось въ уединеньи... было приведено къ мирной пристани только бурею житейской... Всѣ онѣ начали любовью, чтобы кончить покаяніемъ и молитвою. Стало быть, есть же какая-то тайная сила, которая влечетъ насъ безъ нашего вѣдома и участья къ исполненію нашей участи… Стало быть, пути Провидѣнія неисповѣдимы (стало быть!!!), и оно заранѣе знаетъ цѣль, которой не видятъ наши близорукіе взоры! (стало быть!). Стало быть, нѣтъ силы и нѣтъ воли, которыя могли бы затаиться и укрыться отъ одного изъ первѣйшихъ условій жизни!.. (Дѣло идетъ все о томъ же запретномъ плодѣ, который всѣ женщины наслѣдовали отъ праматери Евы!) (Т. IV, стр. 85.)
Такія безобразныя понятія, призывающія Провидѣніе въ оправданіе своей удали и чувственности, конечно, должны ужасаться движенія здравыхъ философскихъ идей… Помѣшала имъ, видите, геологія съ исторіей: зачѣмъ, дескать, безнаказанно преподаются? А какое наказаніе получили учителя, передавшіе вамъ, Сара Егоровна, скандалезную исторію дебошировъ всякаго рода и всѣхъ временъ, — которую вы такъ подробно и отчетливо знаете, какъ видно изъ вашихъ писемъ?
Та, къ которой обращаются воззванія Сары Егоровны, Маргарита Петровская, тоже — бой-баба, и, при размашистости своей натуры, не лишена нѣкоторой экзальтаціи. Она — дѣвушка, но это не налагаетъ на нее какой-нибудь особенной печати: ей уже 30 лѣтъ, она очень опытна, и, судя по ея письмамъ, конечно уже не укрылась отъ «одного изъ первѣйшихъ условій жизни». Съ рѣдкою беззастѣнчивостью разсказываетъ она мужчинѣ о томъ, какъ другой мужчина, незваный, ломился къ ней въ комнату и пр… Онъ хотѣлъ, говоритъ она, сдѣлать изъ меня свою Аспазію, свою Эгерію… Какъ будто мало на то лоретокъ? — съ гордостью вопрошаетъ она въ заключеніе. Вообще, лоретки составляютъ любимый предметъ ея разсужденій, и она пишетъ о нихъ даже съ сильными претензіями на юморъ. О свойствѣ ея юмора можетъ дать понятіе слѣдующій примѣръ: «Я, конечно, всею душою уважаю и люблю Тихопадскаго, — но вѣдь только душою... А матушка и онъ имѣютъ виды и планы гораздо возмутительнѣе для моей независимости и безопасности…». Не правда ли, что для письма дѣвушки это каламбурецъ довольно игриваго содержанія?..
Но пора намъ оставить характеристику героинь, и разсказать содержаніе романа, которое раздѣляется собственно на два содержанія — исторію Маргариты и исторію Сары, не имѣющія между собою ничего общаго, кромѣ того, что обѣ совершенно нелѣпы. Передадимъ сначала исторію Маргариты: она покороче.
Маргарита — дочь бѣднаго украинскаго помѣщика, воспитывается у княгини Г., своей крестной матери, вмѣстѣ съ дочерю ея Китти. Она получаетъ блестящее воспитаніе, наравнѣ съ княжной, и вводится въ большой свѣтъ. Тутъ на нее обращаютъ вниманіе, и княжна съ княгиней начинаютъ за то преслѣдовать воспитанницу. Преслѣдованье продолжается два года: она все живетъ у нихъ, очарованная, какъ сама говоритъ, своими свѣтскими успѣхами. Черезъ два года въ нее влюбляется графъ П. (дѣвица Маргарита Петровская чрезвычайно таинственна: она называетъ только буквами своихъ знакомыхъ князей и графовъ). Она тоже полюбила его… Онъ такъ искусно умѣлъ — говоритъ она — бросать мнѣ намеки о нашей будущности, о своихъ намѣреніяхъ!.. Я должна была повѣрить, что эти намѣренія честны и прочны; я повѣрила, я почитала себя невѣстою любимаго и любящаго меня человѣка.
Далѣе слѣдуютъ точки… а еще далѣе графъ П. женится на княжнѣ Китти, извиняясь передъ Маргаритой тѣмъ, что его принудили… Графъ поселяется съ женой въ домѣ княгини Г., и Маргарита остается тутъ же, — хотя и могла бы удалиться къ матери. Черезъ полгода послѣ женитьбы графъ снова началъ за ней ухаживать, сталъ ожидать ее на лѣстницахъ, преслѣдовать по заламъ и явно, открыто говорить о своей страсти. Она была «глубоко уязвлена», какъ сама говоритъ, и рѣшилась обороняться… Легче всего было бы уѣхать, но тогда не было бы геройства. А ей непремѣнно хотѣлось сценъ, борьбы, страданій, Богъ вѣсть ужъ зачѣмъ ей всей этой дряни было надобно… Она осталась ждать, и дождалась, разумѣется, до того, что однажды, въ отсутствіе жены, графъ забрался въ комнату Маргариты и хотѣлъ сдѣлать изъ нея свою Аспазію… Она не согласилась; но и этотъ урокъ не проучилъ ее. Она все-таки осталась въ этомъ домѣ, да еще пожаловалась на графа дядѣ его — старику Симборскому, отъ котораго графъ ждалъ богатаго наслѣдства. Симборскій влюбился въ нее самъ и сталъ ей оказывать свое вниманіе, а княгиня Г. и Китти опять стали ее преслѣдовать. Она все ждала и дождалась формальнаго предложенія отъ Симборскаго, отъ котораго однакоже отказалась. Самъ графъ совѣтовалъ ей выйти за старика затѣмъ, что тогда, — объясняетъ она, — онъ надѣялся успѣшнѣе продолжать свое волокитство. Отказавши Симборскому, Маргарита потеряла послѣдную защиту и подверглась сильнѣйшему гоненію княгини и Китти и новымъ, ужаснѣйшимъ прежняго преслѣдованіямъ со стороны графа. Наконецъ ужъ тутъ рѣшилась она уѣхать домой, — къ матери… Пожила она съ матерью немножко и отправилась въ Одессу… Тамъ встрѣтила степеннаго помѣщика Тихопадскаго, котораго полюбила душою, — и молодого человѣка Краснодольскаго, котораго полюбила сердцемъ. Краснодольскій, какъ само собою разумѣется, былъ образецъ всѣхъ совершенствъ въ глазахъ Маргариты, но ей нельзя было выйти за него, потому что онъ состоялъ уже въ законномъ бракѣ, къ которому принудили его разстроенныя обстоятельства, послѣ слишкомъ сильныхъ кутежей. Онъ въ нее страстно влюбился и пишетъ къ ней письма, ругая въ нихъ жену свою. Она отвѣчаетъ ему въ томъ же родѣ. Между тѣмъ Тихопадскій къ ней сватается; она отказываетъ. Скоро послѣ того умираетъ мать ея, имѣнье идетъ въ раздѣлъ, и у Маргариты ничего почти не остается. Тихопадскій повторяетъ сватовство, Маргарита снова отказываетъ, чтобы не потерять своей независимости, и идетъ въ гувернантки къ Краснодольскому для воспитанія его дочери. Жена Краснодольскаго знаетъ, безъ всякаго сомнѣнія, ихъ прежнія сношенія и неохотно принимаетъ въ домъ свою соперницу, но не препятствуетъ. Маргарита съ своей воспитанницей поселяется въ отдѣльномъ флигелѣ, куда Краснодольскій каждый вечеръ приходить къ ней, и потомъ нерѣдко катаетъ ее по полю на лихой тройкѣ… Такъ проходитъ нѣсколько времени, въ продолженіе котораго Краснодольскій открываетъ связь своей жены съ какимъ-то пройдохою швейцарцемъ и хочетъ съ ней развестись. Маргарита очень рада; но вдругъ Краснодольскаго подстрѣливаетъ на охотѣ собственный егерь, подкупленный его женою, и Маргарита идетъ въ монастырь…
Если бы всѣ эти безразсудства она дѣлала въ простотѣ души, то она была бы просто глупа, и слава Богу, разумѣется. Но она себя выставляетъ какою-то героинею, безпрестанно резонируетъ, толкуетъ о высшихъ стремленіяхъ и потребностяхъ, о непоколебимости на пути добра и т. п. А между тѣмъ на каждомъ шагу выказываетъ она жалкое невѣдѣніе самыхъ простыхъ законовъ мышленія и общественной жизни, самое кривое пониманіе добра и зла… Оттого она нелѣпа и каррикатурна до отвратительности во всѣхъ своихъ поступкахъ, которые она считаетъ подвигами добродѣтели и самоотверженія. Напримѣръ, она пренаивно разсказываетъ о своихъ ночныхъ прогулкахъ съ Краснодольскимъ и потомъ прибавляетъ: «иногда, возвращаясь съ нашихъ прогулокъ, мы видимъ яркій свѣтъ въ окнахъ боскетной (предполагается, что тамъ сидитъ жена Краснодольскаго и съ нею швейцарскій пройдоха-гувернеръ) и оба останавливаемся невольно, пораженные одною и тою же мыслью. Въ такія минуты я боюсь взглянуть на него… Мнѣ совѣстно и стыдно за этого человѣка, оскорбленнаго во всемъ, что наиболѣе затрагиваетъ самолюбіе и гордость мужчины». Видите-ли: ей стыдно за него — не потому, что онъ дѣлаетъ глупости, а потому, что его оскорбляютъ... Да чѣмъ же запоздалая бесѣда въ боскетной, да еще при яркомъ свѣтѣ, предосудительнѣе уединенной прогулки въ темнотѣ ночной?.. Героическая Маргарита никакъ не хочетъ сообразить, что она произноситъ судъ сама надъ собою же… И подобныхъ выходокъ у ней безсчисленное множество… Нельзя не сознаться, что этотъ типъ чрезвычайно удался графинѣ Евдокіи Ростопчиной. Трудно представить поведеніе болѣе легкое при болѣе скучномъ и исполненномъ высокихъ претензіи резонерствѣ; трудно представить большее отсутствіе здраваго смысла и большую пошлость въ увлеченіяхъ… Типъ, еще болѣе исполненный всякихъ несообразностей въ мысляхъ и въ дѣлахъ, могло начертать только то же перо, которое создало образъ Маргариты Петровской. И графиня Евдокія Ростопчина дѣйствительно исполнила это: она изобразила Сару Волтынскую, и въ ея лицѣ, кажется, окончательно исчерпала свою задачу.
Сара получила, должно быть, довольно легкое воспитаніе, вышла очень молоденькая замужъ за Волтынскаго, черезъ нѣсколько лѣтъ овдовѣла и отправилась съ двоими дѣтьми въ свое имѣнье. Здѣсь познакомилась она съ сосѣдками — Фаиной Якимовной и Аграфеной Тихоновной, у которыхъ есть родственничекъ, Александръ Орбино вичъ. Это — малый, способный только бить баклуши; одинъ изъ самыхъ несносныхъ коптителей неба. Онъ годами пятью моложе Сары, и она считаетъ его мальчишкой, на котораго не стоитъ обращать вниманія. Онъ же, при своемъ нравственномъ ничтожествѣ, не имѣетъ даже и внѣшняго лоска, который могъ бы примирить съ нимъ свѣтскую женщину. Онъ застѣнчивъ, неловокъ, необтесанъ, не умѣетъ поддержать самаго пустого разговора. Сара все это замѣчаетъ при первомъ же знакомствѣ, и потому цѣлый годъ они не сходятся другъ съ другомъ. Онъ спасаетъ ея утопавшаго сына, — она ему очень благодарна, обращаетъ на него вниманіе, ходитъ за нимъ, когда онъ дѣлается боленъ отъ простуды въ рѣкѣ; но онъ такъ глупо ведетъ себя, что и тутъ все дѣло оканчивается только усиленіемъ въ ней прежняго отвращенія къ дрянному мальчику. До сихъ поръ все шло хорошо; но тутъ начинаются удивительныя приключенія, которымъ никто не повѣрилъ бы, если бы ихъ не засвидѣтельствовала письменно сама Сара Егоровна. Она начинаетъ съ Александромъ сцены, въ которыхъ выходитъ изъ себя отъ негодованія, уязвленнаго самолюбія и т. п. Но сама она воображаетъ, что одерживаетъ побѣды надъ мальчикомъ въ своихъ спорахъ съ нимъ, и высокомѣрно утверждаетъ, что проучила его, дала ему урокъ и т. п. Тѣмъ не менѣе, по просьбѣ тетки, Фаины Якимовны, она соглашается сопровождать Александра въ его прогулкахъ на лихой тройкѣ. Александру, видите, докторъ велѣлъ непремѣнно ѣздить каждый день, а онъ не хочетъ ѣздить безъ Сары. Такъ говоритъ ей Фаина Якимовна, и, разумѣется, Сарѣ нужно много самодовольной глупости для того, чтобы согласиться сопровождать Александра послѣ такого объясненія… Она, однако, соглашается и даже отчасти мирится съ презираемымъ ею мальчикомъ, замѣтивши признаки ухарства въ его умѣньѣ править лошадьми. Вскорѣ затѣмъ пріѣзжаютъ въ сосѣдство двое офицеровъ и навѣщаютъ Сару. Въ одномъ изъ нихъ она по походкѣ узнала бывшаго пажа: у пажей есть что-то особенно ловкое и аристократическое въ пріемахъ, замѣчаетъ она съ обычной своей проницательностью. Черезъ день она уже называетъ его Гришей, катается съ нимъ, проводить длинные зимніе вечера. Орбиновичъ, какъ ни пустъ онъ, смекаетъ, однако, что не худо ему показать опять свою удаль: онъ является къ Сарѣ во время ея вечерней бесѣды съ Гришей и съ его товарищемъ г. Лавровскимъ (который, впрочемъ, не имѣетъ ничего общаго ни съ однимъ изъ извѣстныхъ ученыхъ, братьевъ Лавровскихъ), ведетъ себя совершенно дико и производитъ впечатлѣніе. Впрочемъ, безтолковая во всемъ, Сара скоро забываетъ это впечатлѣніе и проводитъ время отъ Рождества и до поста въ танцахъ и катаньяхъ съ Гришей и другими. Орбиновичъ дѣлаетъ ей сцену въ домѣ своей тетушки; она клянется зато никогда не видать его, но потомъ встрѣчается съ нимъ случайно, замѣчаетъ, что онъ вынесъ какую-то борьбу, возмужалъ, то есть пріобрѣлъ болѣе ухарское выраженіе, и тутъ — «что-то и охнуло и забилось у ней въ груди…». Это было въ Прощальное воскресенье. Чистый понедѣльникъ провела Сара ровно въ какомъ-то оцѣпенѣніи, во вторникъ Гриша простился съ ней, отъѣзжая въ Петербургъ, и вслѣдъ за нимъ явился Александръ съ словами: «это я… тотъ уѣхалъ… Богъ съ нимъ…». За этимъ неприличнымъ вступленіемъ послѣдовало колѣнопреклоненіе. Сара «нагнулась къ нему, чтобы поднять его, и вмѣсто того обняла руками его шею и очутилась въ его объятіяхъ». Поведеніе Сары Егоровны, высокомудрой, опытной вдовы, было бы совершенно неизвинительно по своей ребяческой безтолковости, даже и тогда, когда бы этимъ все дѣло и оканчивалось. Но развязка ея похожденій еще далеко, и чѣмъ дальше, тѣмъ они страннѣе и нелѣпѣе. Кажется, молодая, независимая вдова въ двадцать семь лѣтъ, полюбивши молодого человѣка, котораго тетушка и бабушка давно уже и очень настойчиво намекали ей о свадьбѣ, должна была позаботиться о порядочномъ концѣ своей любви. Но это было бы для нея очень пошло; такъ могутъ поступать обыкновенныя женщины, которыхъ она называетъ чѣмъ- то среднимъ между лоретками и возвышенными существами, и потому «слово бракъ не было между ними произнесено». Онъ былъ бѣднѣе ея, она была старше его, и «взаимная деликатность сковывала уста». Деликатность эта соблюдалась, однако, только относительно формы: на дѣлѣ было не то, и графиня Евдокія Ростопчина съ истинно-художническимъ тактомъ подмѣтила эту черту безтолковой щепетительности Сары на словахъ и цинической безцеремонности на дѣлѣ, заставивъ ее написать слѣдующее:

Когда Александръ видѣлъ себя любимымъ, когда онъ всякій день проводилъ со мною длинные часы, въ полной короткости и непринужденности, съ него мало было, и высшая отрада раздѣленнаго чувства не наполняла ужъ его мятежнаго сердца... Мужчина страстный и чувственный проснулся вдругъ къ капризномъ ребенкѣ; онъ захотѣлъ полнаго торжества себѣ, полнаго самопожертвованья съ моей стороны... Сердце говорило мнѣ, что одна страсть должна повергнуть женщину въ объятія ея любовника. Упорно и добросовѣстно боролась я, пока стало силъ моихъ. Кромѣ чувства долга у замужнихъ женщинъ, кромѣ отвращенья отъ лжи и предательства, я вѣрю, что у всякой женщины, если она не отродье (?) своего пола, есть еще защитникъ — святой стыдъ! Нѣтъ! не мечта и не заблужденье, не предразсудокъ, внушенный воспитаньемъ и страхомъ людей, это тайное, это всесильное чувство, которое изъ каждой изъ насъ дѣлаетъ весталку чистаго огня, хранительницу своей чести; это — чувство врожденное намъ, оно выражается въ насъ то боязнью, то отвращеньемъ, даже передъ любимымъ человѣкомъ. Чтобъ побѣдить его, нужно намъ высокое (!) самопожертвованье, нужно, чтобъ женщинѣ послѣднимъ доказательствомъ любви своей усвоить себѣ на вѣкъ осчастливленнаго ею и выкупить его у всѣхъ соблазновъ жизни. И если часъ мой пробилъ, то это потому, что я съ самою собою думала отдать ему всю жизнь мою!... (Т. III, стр. 34—35.)

Не взыщите, что Сара Егоровна такъ нескладно выражается по-русски: лучше она не умѣетъ, несмотря на то, что часто толкуетъ вкривь и вкось о русской литературѣ. Оставимъ въ покоѣ ея языкъ; гораздо болѣе любопытны ея слова, какъ образецъ безстыдства, съ какимъ пустая женщина можетъ иногда говорить о стыдѣ. Это все оттого, что у нея вмѣсто сердца — чувственность, а вмѣсто нравственныхъ понятій — сентенціи, взятыя на прокатъ.
Жизни своей съ Александромъ послѣ того, когда «часъ ея пробилъ», Сара не описываетъ, потому что счастья нельзя описывать, говоритъ она, и затѣмъ философствуетъ слѣдующимъ образомъ:

Попытаюсь выразить мысль мою сравненьемъ. Объяснять свѣтъ труднѣе, чѣмъ объяснить мракъ, принимая въ соображеніе, что есть третье состояніе, которое собственно ни свѣтъ, ни мракъ, какъ бываетъ въ пасмурные дни, когда все въ природѣ тускло и безъ отблеска. Но блеснетъ солнце, и лучи его озолотятъ всѣ предметы, придавая имъ вдругъ и прозрачность, и яркость, и округлость, и сіянье — предметы въ сущности своей не измѣнились, но они озарены: это дѣйствіе свѣта!... (Т. III, стр. 39.)

Какъ вамъ нравится эта философія, для которой надо принять въ соображеніе, что «есть третье состояніе, которое не есть ни свѣтъ, ни мракъ»… Таковы всѣ разсужденія этой, немножко фривольной, резонерки: всѣ они начинаются съ какихъ-то среднихъ, неопредѣленныхъ отношеній и вращаются около золотой средины, совершенно безцѣльныя и пошлыя. Таковы же и поступки ея. Цѣлыхъ три года она наслаждается съ Александромъ, и попрежнему взаимная деликатность мѣшаетъ имъ заговорить о свадьбѣ. Онъ поступаетъ съ нею какъ мальчишка и ревнуетъ ее ко всѣмъ старикамъ и уродамъ, преслѣдуетъ своимъ гнѣвомъ за всякое неловкое движеніе; а она вдругъ дѣлается предъ нимъ кроткой овечкой, ни слова не смѣетъ сказать ему, мучится, страдаетъ и бѣгаетъ за этимъ мальчикомъ, котораго въ глубинѣ души все-таки презираетъ за его тунеядство, тупую апатію и безтолковость. Но однажды, послѣ сцены съ своимъ возлюбленнымъ, Сара вдругъ, проводивши его, около полуночи, позвонила, созвала весь домъ — дворецкаго, приказчика, няню, весь свой домашній штатъ, — и приказала тотчасъ же все готовить къ отъѣзду въ Москву. «Въ домѣ поднялась тревога», говоритъ она; конечно, старая няня сожалѣла о внезапномъ поврежденіи ея разсудка, а дворецкій увѣрялъ, что она ужъ «съ роду такова». Но Сара, не теряя присутствія духа, среди этой тревоги, сочинила два прощальныхъ письма — къ Александру и къ его теткѣ, которая, говоритъ она, «нетерпѣливо, но съ удивительной скромностью ожидала времени, когда ей будетъ, наконецъ, позволено назвать меня своею племянницею». Бѣдная старушка не знала оригинальной деликатности резонерки.
Изъ Москвы Сара отправилась въ имѣніе своего свекра Кирилла Захарьича, въ Саратовской губерніи. Она описываетъ характеръ свекра, главнѣйшимъ образомъ обращая вниманіе на интимныя отношенія его къ разнымъ дворовымъ «Лавальершамъ, Монтеспаншамъ и Помпадуршамъ», какъ она выражается. Боязнь ли потерять наслѣдство заставляетъ ее такъ подробно толковать о такихъ щекотливыхъ предметахъ, или просто сердечная склонность, рѣшить трудно. Хорошо еще, если первое; но кажется, что въ ней сильны были обѣ эти причины. Такова ея натура, и таково, вѣроятно, было воспитаніе, заставившее ее изучить до малѣйшихъ подробностей скандалезную хронику временъ Людовика XIV и XV и всѣ дебоширства старинныхъ временъ. Въ старикѣ свекрѣ Сары, грубомъ самодурѣ, нравится ей болѣе всего «его феодальное уваженіе къ имени, семейству и роду», да еще то, что «онъ рѣшился лучше пожертвовать цѣлою жизнью, чѣмъ подвергнуться мгновеннымъ насмѣшкамъ общества и свѣта». А самопожертвованіе его состояло въ томъ, что, поскользнувшись какъ-то на балѣ, онъ отъ стыда удралъ въ деревню, и оттуда уже никогда въ свѣтъ не показывался, а прожилъ весь вѣкъ съ своими помпадуршами. Нечего сказать — высокая черта характера! Въ глазахъ такой женщины, какъ Сара Егоровна, Кириллъ Захарьичъ, дѣйствительно, долженъ казаться человѣкомъ съ великой энергіей и силой воли!..
У этого то слабодушнаго сумасброда знакомится Сара съ княземъ Элимомъ Суздальскимъ, тѣмъ самымъ шутомъ, который боится грамоты и выписываетъ, для удовольствія Сары, нижегородскихъ цыганъ на святкахъ. Она пишетъ къ своей подругѣ, что князь оказываетъ ей свое вниманіе, и это ее безпокоитъ. «Зачѣмъ? Что я ему? что онъ мнѣ? — спрашиваетъ она, и прибавляетъ: — онъ честный и благородный человѣкъ, онъ не имѣетъ какой-нибудь дурной, непозволительной цѣли, Онъ ничего не хочетъ отъ меня, кромѣ удовлетворенія какого-то страннаго, капризнаго любопытства на мой счетъ»… Это, не знаемъ почему, напомнило намъ восклицаніе Хлестакова: «Нѣтъ, вы этого не думайте: я не беру совсѣмъ никакихъ взятокъ… Вотъ, если бы вы, напримѣръ, предложили мнѣ взаймы рублей триста, ну, тогда совсѣмъ другое дѣло…». Но это въ сторону. Съ Сарой случилось вотъ какое обстоятельство: въ село Кирилла Захарьича явился возлюбленный ея — Орбиновичъ, небритый, не приглаженный, съ измятымъ лицомъ, одѣтый неряхой. Она видитъ его въ первый разъ въ церкви и ужасается. Черезъ нѣсколько часовъ онъ проситъ позволенія видѣть ее, и она, — вы думаете отказывается отъ свиданія? — нѣтъ, она принимаетъ его въ своей комнатѣ, опасаясь, что «иначе онъ подниметъ шумъ въ домѣ». Шумъ, разумѣется, поднимаетъ онъ въ ея комнатѣ, узнавъ, что она его разлюбила и презираетъ. Въ порывѣ бѣшенства онъ грозитъ показать ея письма къ нему князю Элиму, котораго считаетъ своимъ счастливымъ преемникомъ. Сара страшно изумляется такому мнѣнію, потому что она до сихъ поръ и мысли не имѣла о князѣ Элимѣ, по ея собственному признанію. Она оправдывается передъ Александромъ и прогоняетъ его отъ себя, а потомъ ложится въ постель, сказавшись больною. Черезъ нѣсколько часовъ входитъ къ ней князь Элимъ и говоритъ: «Сара Егоровна! вы не больны, вы огорчены; удостойте меня вашего довѣрія». Она и удостаиваетъ, — такъ, ни съ того, ни съ сего. Въ письмѣ къ Маргаритѣ, она, потомъ, обругавъ прежняго возлюбленнаго «подлецомъ», увѣряетъ, что какой-то «добрый геній шепнулъ ей ему (Элиму) повѣрить все». И продолжаетъ: «Я заглушила въ себѣ голосъ приличій свѣтскихъ (да и всякихъ), — сопротивленіе женской скромности, ложный стыдъ за старые грѣхи… Я вылила всю душу, высказала все сердце. Откуда что бралось!..». (Томъ VII, стр. 111.) Подлинно что такъ: откуда что бралось! Князь Элимъ, какъ настоящій шутъ, выслушавъ признаніе, ту же минуту самъ дѣлаетъ ей декларацію въ любви, — и она ту же минуту падаетъ къ нему въ объятія и говоритъ: «да»… Казалось бы, хоть тутъ могъ быть конецъ глупостямъ. Но нѣтъ: на другой день князь Элимъ письменно дѣлаетъ Сарѣ формальное предложеніе; она соглашается, но требуетъ, чтобы ея рѣшеніе оставалось до времени втайнѣ.
Князь Элимъ соглашается. Проходитъ два мѣсяца; свекра Сары разбиваетъ параличъ; она ухаживаетъ за старикомъ, и свадьбы быть не можетъ. Вдругъ, черезъ мѣсяцъ еще, получаетъ она отъ тетки Александра письмо съ извѣщеніемъ, что бабушка его умираетъ и что только пріѣздъ Сары можетъ спасти ее отъ смерти. Сара, все болѣе теряя употребленіе разсудка, бросаетъ все и ѣдетъ. Пріѣхавъ туда, находитъ, что старуха не умираетъ, а просто груститъ по внукѣ, и вызвала Сару за тѣмъ, чтобы отправить ее въ Москву, за Александромъ, который совсѣмъ отбился отъ рукъ и кутитъ тамъ напропалую. Вы думаете, что она разсердилась на это предложеніе, что человѣческое безуміе не можетъ простираться до согласія на такія вещи? Ошибаетесь: она поѣхала, вмѣстѣ съ теткой Александра, и «отправилась его отыскивать по Москвѣ, въ полночь!»… Нашли его гдѣ-то на Плющихѣ, въ домѣ, знакомства съ которымъ мы никакъ не рѣшились бы подозрѣвать въ сочинительницѣ писемъ, столь возвышенно резонирующихъ. Между тѣмъ описаніе этого дома, его обитателей и пьяной оргіи, въ немъ происходящей, принадлежитъ къ самымъ живымъ и задушевнымъ мѣстамъ романа: несомнѣнно, что Сара Егоровна въ самомъ дѣлѣ хорошо знакома съ подобными жилищами и съ ихъ бытомъ. Въ комнатѣ, куда вошла Сара съ теткой Александра, нѣсколько пьяныхъ встрѣтили ихъ привѣтствіями такого рода: «Милости просимъ, красотки! Къ кому же вы? Все равно, пожалуйте!.. Мы добрые ребята, съ нами не соскучитесь…». Наши искательницы приключеній доблестно отбились отъ всѣхъ нападеній и заставили, наконецъ, провести себя къ Александру, хотя имъ и говорили, что «наврядъ ли онъ можетъ видѣть васъ». Онѣ нашли его «въ крошечномъ альковѣ, гдѣ была кровать, на которой сидѣла женщина очень недурная, но съ наглою, дерзкою физіономіею, носящею отпечатокъ безнравственности и порока. Подъ ногами у нея была скамейка, на скамейкѣ сидѣлъ человѣкъ въ грязномъ халатѣ, небритый, немытый, нечесанный, и упирался головою на колѣни этой женщины; то былъ Александръ Орбиновичъ»… Онъ былъ пьянъ; но Сара начинаетъ ему проповѣдывать о любви къ теткѣ. Онъ говоритъ, что всѣ женщины равны, лишь бы были хорошенькія, и цѣлуется со своей Полей, приговаривая, что она — славная дѣвка, стоитъ всякой барыни… Кажется, ясно: Сарѣ надобно хоть сейчасъ отправляться къ Элиму. Не тутъ-то было: на другой день она опять является съ теткой къ Александру; Полю выталкиваютъ въ шею за двери, а его перевозятъ на другую квартиру и начинаютъ лѣчить. Сара за нимъ ухаживаетъ. Такое нелѣпое поведеніе наконецъ выводитъ изъ себя самого князя Элима: онъ пишетъ Сарѣ письмо, въ которомъ проситъ ее оставить Орбиновича. Она не слушается, потому что Фаина Якимовна проситъ ее дождаться выздоровленія Орбиновича, а сама, къ довершенію нелѣпости, уѣзжаетъ въ деревню, гдѣ умираетъ бабушка Аграфена Тихоновна. Сара остается одна съ больнымъ, въ отдѣльномъ флигелѣ въ Москвѣ. Князь Элимъ какъ разъ въ это время проѣзжаетъ черезъ Москву въ Петербургъ, и побывши на дворѣ того дома, гдѣ живетъ Сара съ Александромъ, разспросилъ обо всемъ у дворника и уѣхалъ, чтобы не тревожить Сары, а потомъ прислалъ ей письмо, въ которомъ разсказалъ, что былъ у нея и что черезъ десять дней опять будетъ въ Москвѣ и возьметъ ее съ собой въ деревню. Для этого она должна оставить Орбиновича, ждать его въ гостиницѣ Дрезденъ или у Мореля. Она перебирается въ Дрезденъ. Александръ прибѣгаетъ туда къ ней, грозитъ застрѣлиться, дѣлаетъ страшный скандалъ и падаетъ въ безпамятствѣ. Его оставляютъ въ той же гостиницѣ. Между тѣмъ князь Элимъ, пробывши въ Петербургѣ дольше чѣмъ разсчитывалъ, предположилъ, что Сара уже уѣхала безъ него, и, не справившись о ней въ гостиницѣ, уѣхалъ изъ Москвы одинъ… Она узнала объ отъѣздѣ его изъ газетъ и предположила, что онъ ее бросилъ за этотъ скандалъ, какой надѣлалъ съ нею Орбиновичъ. Вышло, видите, взаимное недоразумѣніе, достойное такихъ недоумковъ, какъ Сара и Элимъ. Вообразивши свое несчастье, Сара рѣшается уже остаться до конца съ Александромъ и проводить его въ деревню къ бабушкѣ. Но мелкая душонка ея и тутъ не выдерживаетъ: она начинаетъ мучить и дразнить больного, чтобы выместить на немъ свою досаду. Несмотря на то, черезъ мѣсяцъ бабушка, умирая, простъ ее выйти замужъ за Александра, и она соглашается!.. На другой день Элимъ, провѣдавъ, наконецъ, гдѣ она, является къ ней и разрѣшаетъ недоразумѣніе; но уже поздно… Она обручена съ другимъ, при постели умирающей Аграфены Тихоновны. У князя Элима достало столько смысла, чтобы сказать Сарѣ, что это вздоръ, что она можетъ избавиться отъ своего обязательства … Но она пишетъ ему мелодрамное объясненіе, въ которомъ говоритъ: нѣтъ, Элимъ, нѣтъ, князь!.. Ужели я обману покойницу и пр., на двѣнадцати страницахъ. Впрочемъ, это не рѣшимость, а опять только малодушіе; она ищетъ лазейки, надѣется, ждетъ, и еще цѣлый годъ не вѣнчается съ Орбиновичемъ. Наконецъ она рѣшается на послѣдній шагъ, и то со злости: Орбиновичъ взбѣсился на нее, услыхавъ, что Элимъ ѣдетъ туда, гдѣ они живутъ, и попрекнулъ ее… Она взбѣсилась на Орбиновича и назавтра назначила день свадьбы… Элимъ отправляется путешествовать; Александръ на пятый годъ послѣ женитьбы умираетъ. Сара еще разъ видится съ Элимомъ на бастіонѣ Севастополя, гдѣ онъ былъ раненъ, а она была въ числѣ сестеръ милосердія. — Въ заключеніе авторъ говоритъ: стало быть названіе этой длинной повѣсти не солгано: всѣ дѣйствующія лица у пристани, каждый по-своему, кто уже въ томъ мірѣ, кто еще въ этомъ, но уже готовый къ тому…
Намъ утомительно было пересказывать эту длинную исторію, въ которой женщина, толкующая о нравственности, о возвышенныхъ чувствахъ и о разумныхъ требованіяхъ, ведетъ себя такъ пошло, безумно и безнравственно… Но тѣмъ сильнѣе наше удивленіе къ искусству автора, умѣвшаго представить такую невообразимую, чудовищную несообразность со здравымъ смысломъ въ поведеніи женщины резонерки, сочиняющей письма въ два тома величиною… И что всего замѣчательнѣе, авторъ ни на минуту не выпустилъ изъ виду своей роли драматическаго писателя: онъ нигдѣ не высказываетъ своего личнаго воззрѣнія на своихъ героевъ… Напротивъ, онъ до того входить въ ихъ положеніе, до того проникается ихъ интересами, что излагаетъ ихъ чувства и убѣжденія совершеннно такъ, какъ будто свои собственныя. Несмотря на весь комизмъ водевильныхъ положеній дѣйствующихъ лицъ, несмотря на баснословную глупость и анекдотическую пошлость героевъ, авторъ ни разу не поддался искушенію выставить ихъ искусственно въ комическомъ свѣтѣ… Напротивъ, герои превозносятъ другъ друга совершенно серьезно, безъ малѣйшаго юмора, и даже Сара Волтынская описывается какъ «единственная женщина съ душою свѣтлою и теплою, какъ солнце, твердою и непоколебимою, какъ гранить», и пр. Это умѣнье автора не высказывать своего взгляда на изображаемыя личности можетъ, пожалуй, опять ввести многихъ въ заблужденіе. Могутъ подумать судя по тону изложенія, что авторъ серьезно считаетъ свои лица людьми честными, благородными и неглупыми. Это было бы, безъ сомнѣнія, очень грустно для автора, и потому мы думаемъ, что, рѣшившись на такой подробный разборъ романа, оказываемъ автору услугу, ставя читателей на настоящую точку зрѣнія. И кто станетъ на эту точку, тотъ найдетъ въ романѣ графини Евдокіи Ростопчиной неисчерпаемый источникъ комическихъ сценъ, положеній и характеровъ… Забавнѣе Сары Егоровны, съ ея безконечными разглагольствованіями, двухтомными письмами, обличеніями современныхъ идей, страстью къ ухарству и цыганамъ, мелочностью и чувственностью, цитатами изъ временъ регентства, противорѣчіями самыми дикими и безтолковыми, — забавнѣе ея мы не знаемъ ни одной женщины въ русской литературѣ. Нѣкоторое слабое ея подобіе представляетъ госпожа Каурова въ пьесѣ «Завтракъ у предводителя», но не болѣе какъ слабое. Совершенное же, полное и живое выраженіе этого типа представила намъ нынѣ графиня Евдокія Ростопчина.

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Поделитесь своими мыслями

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: