А. О. Корнилович

Александр Осипович Корнилович (7 июля 1800, местечко Тульчин Подольской губернии (по другим сведениям — Могилёв-Подольский) — 30 августа 1834 близ Тбилиси) — декабрист, штабс-капитан гвардейского генерального штаба, католик. Отец — Осип Яковлевич Корнилович (ум. в 1814 г.) — служитель Могилёвской таможни, мать — Розалия Ивановна Корнилович. Брат — Михаил Осипович Без-Корнилович.

Сначала воспитывался в Одесском благородном пансионе, затем в Московском учебном заведении для колонновожатых, откуда 30 августа 1816 года был выпущен прапорщиком в Свиту его императорского Величества по квартирмейстерской части. В 1816 г. вместе с Д. П. Бутурлиным занимался архивными изысканиями по проблемам военной истории Петра I и Отечественной войны 1812 г. С 1817 г. — на съёмке пространства, занимаемого войсками 1-й армии генерал-фельдмаршала М. Б. Барклая-де-Толли, после чего переведён в Гвардейский Генеральный штаб. С 1822 г. преподавал статистику и географию в школе топографов и училище колонновожатых. Опубликовал ряд статей по периоду первой четверти XVIII века и истории русских географических открытий. В1824, вместе с Василием Дмитриевичем Сухоруковым, издал альманах «Русская Старина». Он состоял из пяти статей Корниловича под общим названием «Нравы русских при Петре Великом», и четырех статей Сухорукова, имевших заглавие «Общежитие донских казаков в XVII и XVIII столетии».

Участвовал в литературных обществах «Вольное общество любителей российской словесности» и «Общество громкого смеха». Член Южного общества с 1825 года.

Прибыл в Петербург за несколько дней до восстания, участвовал в его подготовке, арестован в 12 часу ночи 14 декабря 1825 года на квартире штабс-капитана Шенига в Главном штабе и доставлен в Зимний дворец для допроса, а оттуда на главную гауптвахту. 15 декабря переведен в Петропавловскую крепость на караул к Невским воротам.

Осужден и по конфирмации 10 июля 1826 года приговорён к пятнадцатилетней каторге с поселением в Сибири навечно. Отбывал срок в Читинском остроге. В 1827 году в III Отделение поступил донос Фаддея Венедиктовича Булгарина о том, что якобы Александр Корнилович, проводя изыскания в архиве Министерства иностранных дел, передавал содержание важных государственных бумаг австрийскому правительству. Корниловича срочно вывезли из Читы в Петербург для допроса. Обвинение в шпионаже не подтвердилось. Корнилович был оставлен в Петербурге и заключён в Петропавловскую крепость. Ему было разрешено писать, и он составил около сорока критических записок «на высочайшее имя» о государственном устройстве, хозяйственном управлении, военном деле, положении декабристов в Читинском остроге. Кроме того, в крепости Корнилович написал историческую повесть «Андрей Безыменный» – о русских нравах времён Петра Великого, хорошо известных автору по прежним учёным занятиям. В 1832 г. повесть была издана в Петербурге (разумеется, без имени автора).

В ноябре 1832 года отправлен рядовым в Ширванский пехотный полк, в Тифлис, где и умер 30 августа 1834 года от лихорадки.1

readly

I

Декабрист Александр Осипович Корнилович интересен для нас же только как участник восстания 14 декабря 1825 г. и его подготовки, но и своей разносторонней литературной деятельностью. Автор нескольких художественных произведений, Корнилович был в то же время единственным среди декабристов специалистом-историком, черпавшим исторические сведения в государственных архивах. Его труды по истории времени Петра I привлекли внимание А. С. Пушкина и использованы им при работе над романом «Арап Петра Великого», поэмой «Полтава», «Песнями о Стеньке Разине» и др. Корниловичем был написан в крепости ряд записок на различные темы, подававшихся им правительству, в которых выдвигались крупные экономические и внешнеполитические, а также литературные и общеобразовательные проблемы. Он интересовался географической наукой, зажимался преподаванием географии физической и экономической («статистикой»), подготовляя специальные курсы по этим предметам применительно к требованиям военных топографов и офицеров Генерального штаба и написал ряд статей по истории географических открытий.

Арест, каторга в Сибири, последующее четырехлетнее тюремное заключение, дальнейшая ссылка нижним чином на Кавказ, наконец, ранняя смерть помешали ему полностью развернуть свои разносторонние дарования.

А. О. Корнилович родился 7 июля (по старому стилю) 1800 г. в польской дворянской семье в Могилеве на Днестре Подольской губернии. Отец его служил контролером могилевской таможни, затем вышел в отставку и жил в своем небольшом имении. Будущий декабрист учился в Одесском благородном институте, переименованном впоследствии в Ришельевский лицей. По окончании лицея в 1815 г. он поступил в Московское училище для колонновожатых, основанное генералом Н. Н. Муравьевым, отцом будущего декабриста А. Н. Муравьева. Еще до окончания военного училища (1816 г.) Корнилович был прикомандирован к военному историку Д. П. Бутурлину в целях разыскания в московских и петербургских архивах исторических материалов для составлявшейся последним при Главном штабе военной истории России. В последующие годы Корнилович продолжил эту работу, числясь по квартирмейстерской части. В 1821 г. Корнилович был переведен в Канцелярию генерал-квартирмейстера Главного штаба в Петербурге с зачислением в гвардию, где дослужился до чина штабс-капитана. Работая в Главном штабе, он продолжил свои изыскания в архивах. С 1822 г. Корнилович вел педагогическую работу в Корпусе топографов и в Петербургском училище для колонновожатых.

На допросах после ареста он показал: «История, география, математические науки и языки занимали меня особенно». На вопрос, не слушал ли он особых лекций и т. п., Корнилович отвечал: «В Москве в 1819 г. я брал уроки народного права у профессора Шлёцера, но не более шести лекций; в Петербурге учился английскому языку у англичанина Виллиса, шведскому у иностранца Шёгрена и для усовершенствования себя в немецком языке занимался с иностранцем Корбом.»1.

Литературная деятельность Корниловича началась с напечатания в журнале «Сын отечества» в 1822 г. статьи о записках жены английского посла в России Рондо с описанием пребывания ее в России в 20—30-х годах XVIII в. Это был первый очерк из последующей затем серии его статей по «Истории путешествий по России». На эту тему он готовил монографию.

Помимо участия в «Сыне отечества», он печатался также в журналах «Северный архив», «Соревнователь просвещения и благотворения», в альманахе-ежегоднике «Полярная звезда», издававшемся К. Ф. Рылеевым и А. А. Бестужевым, и в других. В них он напечатал до 35 своих работ. В декабре 1824 г. совместно с В. Д. Сухоруковым, историком донского казачества, Корнилович издал альманах «Русская старина», где поместил четыре очерка о времени Петра I; этот альманах был переиздан им в следующем, 1825 г.

Общественно-политическая деятельность Корниловича началась еще в Москве, когда в 1816 г. он вступил членом в политико-литературный кружок, называвшийся «Обществом громкого смеха». Это общество позднее стало московским литературным филиалом Союза благоденствия. Председателем Общества после реорганизации был член Союза благоденствия, впоследствии декабрист, кн. Федор Шаховской. В 1820 г. общество распалось, не успев развернуть своей деятельности.2

В последующие годы Корнилович стал членом Общества любителей словесности, наук и художеств, Московского общества древностей российских и, что особенно важно отметить, — Вольного общества любителей российской словесности, которое издавало журнал «Соревнователь просвещения и благотворения» и сыграло заметную роль в развитии отечественной литературы и в пропаганде передовых политических идей. Вольное общество любителей российской словесности являлось петербургским литературным филиалом Союза благоденствия, в его состав входил ряд видных декабристов. Общество просуществовало до конца 1825 г. Во главе его стоял Ф. Глинка, а в числе руководителей были Рылеев и Бестужев.

Корнилович, избранный в члены этого общества в 1821 г., принадлежал к наиболее активным его членам, занимал ответственные выборные должности, был ревностным участником научных заседаний. В 1822 г. он участвовал в заседаниях 21 раз и прочитал 7 сообщений на исторические темы, в следующем году (1823) — в 22 заседаниях, сделав до 6 сообщений; в этом году он вошел в состав руководителей общества, в его «домашний комитет», состоявший из 6 членов, в числе которых были К. Ф. Рылеев, А. А. Бестужев, Ф. Н. Глинка. В 1824 г. «домашний комитет» этой «ученой республики» стал собираться в квартире Рылеева.3

Кроме обширных литературных4 и научных связей, особо следует отметить знакомство Корниловича с наиболее выдающимися государственными деятелями того времени — М. М. Сперанским и Н. С. Мордвиновым, с президентом Академии художеств и директором Публичной библиотеки А. Н. Олениным, с декабристами Н. М. Муравьевым, кн. С. П. Трубецким, П. И. Пестелем, Г. С. Батеньковым, братьями М. И. и С. И. Муравьевыми-Апостолами, кн. Е. П. Оболенским, Н. А. Бестужевым, М. П. Бестужевым-Рюминым, С. Г. Краснокутским, кн. Ф. П. Шаховским, кн. С. Г. Волконским, кн. В. М. Голицыным, А. Н. Муравьевым, М. А. Фонвизиным, А. П. Юшневским и другими, не говоря о декабристах-литераторах, т. е. почти со всеми наиболее видными членами Северного и Южного обществ. В доносе Фаддея Булгарина на Корниловича указывалось на его связи с литераторами и отмечалось, что он «был любим в кругу литераторов и между офицерами», собиравшимися иногда и у него по вечерам. «Отсюда вышло много связей», — доносил Булгарин.

А. О. Корнилович был принят в тайное общество за полгода до восстания, в мае 1825 г., и притом не в Петербурге, а на юге, в Киеве, на квартире кн. С. П. Трубецкого, С. И. Муравьевым-Апостолом и М. П. Бестужевым-Рюминым. О его приеме в Южное общество узнаем из показаний Корниловича после его ареста, до сих пор не изданных и хранящихся в архивном фонде дел декабристов.5

Он был арестован в ночь с 14 на 15 декабря 1825 г. в доме Главного штаба, на квартире Н. И. Шенига, где он временно остановился по прибытии в Петербург. Шениг, как и Корнилович, состоял преподавателем С.-Петербургского училища для колонновожатых. Первые показания Корниловича записаны генерал-адъютантом Левашевым. На первом допросе Корнилович давал показания очень сдержанно. Он сообщил о своем посещении Рылеева, связи с которым у него были «более по литературе». На вопрос, принадлежал ли он к обществу Рылеева по вольнодумству насчет правительства, он ответил: «Нет, но иногда в разговорах случалось мне соглашаться с ним насчет злоупотреблений, бывающих от худого исполнения предполагаемых правительственных мер». Он сообщил также на предложенные вопросы, что кн. С. П. Трубецкого у К. Ф. Рылеева «один раз случилось видеть», а с Никитой Муравьевым, «служа в одной службе, мы знакомы».

Однако на втором допросе, состоявшемся 29 декабря, Корниловичу пришлось во многом сознаться, ибо в промежуток времени между 15 и 29 декабря Следственный комитет, пользуясь показаниями Трубецкого, Рылеева, Александра Бестужева и других, собрал достаточный обличительный материал, чтобы поставить вопрос об участии Корниловича в Южном обществе. Так, в первом пункте предложенных вопросов значится: «В показании своем вы не сказали, что принадлежите к числу членов Южного общества, но показания других обличают вас в этом. Объясните: кем и когда приняты в сие общество? в чем заключаются намерения и действия оного? с каких пор оно существует? кто составляет Думу сего общества и кто члены ее?».

Отвечая на этот вопрос, Корнилович сообщил:

«Я не имел понятия ни о Северном, ни о Южном обществах до мая месяца сего года. В исходе апреля поехал я отсюда в отпуск на Кавказские минеральные воды через Подолию, чтобы быть у родных, которых не видал лет десять. В Киеве познакомился с С. И. Муравьевым-Апостолом, к которому имел письмо от его отца. Здесь 1 мая 1825 г. после разговора, продолжавшегося около 2 или 3 часов, убедил он меня6 сделаться членом Южного патриотического общества. Я согласился на это, но в то время, спеша к матери, получил весьма поверхностное понятие об оном; и во все 7 месяцев моего пребывания на Юге я ни в деревне, ни в путешествиях своих в Одессу, в Кишинев и Каменец никакого действия, никакого сношения ни с кем, к этому Обществу принадлежащим, не имел, ибо занимался тяжбой и лечением. Все, что я узнал о Южном обществе, было следствием трехдневного пребывания моего в Василькове на пути из Могилева на Днестре в Петербург».

«Намерения сего Общества состоят в преобразовании нашего правления, в введении конституции. Сергей Муравьев-Апостол говорил мне, что они, полагая, что покойный государь император будет осматривать в мае 1826 года 2-ю армию, намеревались в это время схватить его и принудить к подписи условий, которые будут ему представлены».

«Каждый член имел свой круг действия, смотря по месту своему или званию: воин фрунтовый должен был действовать на солдат, литератор — распространять в сочинениях своих сведения, сообразные с целью Общества и пр.».

«Времени основания Общества не знаю».

«Главное лицо в Южном обществе, как мне кажется, подпоручик Бестужев-Рюмин, впрочем, из каких членов состоит Дума, не знаю».

«Члены Южного общества, мне известные, суть: Сергей Муравьев-Апостол, Краснокутский и Пестель. Мне говорили, что Общество весьма сильно, но не называли членов».

Анализируя это показание Корниловича, нельзя не обратить внимания на то, что, сообщая о первой встрече с основным руководителем Васильковской управы С. И. Муравьевым-Апостолом, он умышленно умолчал, что встреча эта происходила на квартире у кн. С. П. Трубецкого, а между тем это имеет немаловажное значение. Следует вспомнить, что в конце 1824 г. в Васильковской управе возник так называемый «белоцерковский» план действий, который заключался в том, что в конце лета или осенью 1825 г., когда предполагался царский смотр 3-го корпуса, в Белой Церкви (имении графини Браницкой), где обычно останавливался Александр I, члены Южного тайного общества, в частности именно Васильковской управы, должны были захватить императора и нанести ему здесь смертельный удар, после чего 3-й корпус должен был следовать через Киев на Москву, чтобы требовать от Сената преобразования государства; Северному же обществу по этому плану надлежало поднять гвардию и флот, удалить всех членов императорской фамилии за границу и тоже выступить с аналогичным требованием к Сенату. По этому плану предполагалось, что и весь Юг будет охвачен восстанием, причем армия, стоявшая на Украине, выступит первой, ее поддержит вся полоса южных военных поселений, а также Кавказский корпус Ермолова. Таким образом, по «белоцерковскому» плану весь Юг от Бессарабии и до Кавказа должен был быть захвачен революционным восстанием. Этот план Муравьева-Апостола и Бестужева-Рюмина всецело поддерживался Трубецким, который действовал в полном контакте с Васильковской управой. 7

Вспомним еще и другое обстоятельство. До июня 1825 г., т. е. месяц спустя после принятия в члены Южного общества Корниловича, при совершенно аналогичных условиях, т. е. на квартире у Трубецкого, было сделано предложение о вступлении в Южное общество Сергеем Муравьевым-Апостолом приехавшему в Киев по дороге на Кавказ А. С. Грибоедову, на которого явно рассчитывали в качестве связного между Южным обществом и Кавказским корпусом Ермолова. 8

Если проследим все поведение Корниловича на Юге летом 1825 г., то у нас сложится определенное мнение, что Корнилович при принятии в члены Южного общества получил несомненно какие-то важные поручения от Васильковской управы. Корнилович, как известно, был отпущен в отпуск, специально чтобы лечиться на Кавказских минеральных водах, и он, видимо, первоначально так и предполагал поступить, но, погостив у матери в Подолии, изменил свое решение, долго прожил в Одессе, где и принял курс лечения, после чего поездка его на Кавказ отпала. Кроме Одессы, по собственным его словам, он побывал еще в Кишиневе, якобы по делам тяжбы, а по свидетельству Н. И. Шенига и М. О. Корниловича — также в Тульчине и Линцах, где, как записал М. О. Корнилович, «познакомился с полковником Пестелем и генералом Юшневским» (семейный архив). Вероятнее всего, что он приезжал сюда, чтобы представиться Пестелю, как главе Южного общества, что требовалось по установившейся в Обществе практике при приеме новых членов.

Существуют интересные воспоминания И. П. Липранди, который встречался с Корниловичем и в Кишиневе, и в Одессе. По его свидетельству, И. П. Липранди. Заметки на статью «Пушкин в южной России». Русск. архив, 1866, т. IV, стр. 1442. Корнилович приезжал в Кишинев с намерением узнать о настроении в войсках в надежде, может быть, привлечь кого-либо из местного офицерства в ряды Южного общества, что ему, однако, не удалось.

Проживая в Одессе, Корнилович часто виделся с членом Южного общества кн. С. Г. Волконским и у него в доме познакомился с другими членами этого Общества — с графом Булгари, Поджио, Аврамовым и другими, а также виделся с Юшневским. И. П. Липранди. Заметки на статью «Пушкин в южной России». Русск. архив, 1866, т. IV, стр. 1442.

Сам А. П. Юшневский в своих показаниях Следственной комиссии говорит о Корниловиче, как о известном ему лице, причем указывает, что кн. С. Г. Волконский составил свою известную записку о Кавказском тайном обществе со слов Корниловича. Так как Корнилович на Кавказе не был, то сведения о состоянии умов в Кавказском корнусе он мог получить тогда от В. Я. Тимковского, старого своего знакомого по Петербургу,9 который служил одно время под началом генерала Ермолова и хорошо знал о положении дел на Кавказе. Кстати, Юшневский свидетельствует и сам, что Волконский, прочтя ему свой отчет, сказал: «В обществе сем, как полагаю, должен быть и ваш знакомый, статский советник Тимковский, находившийся несколько времени при генерале Ермолове». Эти сведения Волконский почерпнул, по всей вероятности, от Корниловича.

Кроме того, в доносе начальника херсонских военных поселений графа Витта Александру I в Таганрог, впоследствии пересланном Дибичем в. Петербург и прочитанном Николаем Павловичем до событий 14 декабря, в бытность его еще великим князем, говорится о А. О. Корниловиче, как о заведомо известном автору доноса члене Южного тайного общества. Из этого доноса явствует, что Корнилович имел беседу с Виттом До делам Общества, когда последний прикинулся членом тайного общества. Конечно, Витт интересовал Корниловича не сам по себе, а как начальник херсонских военных поселений, на каковые рассчитывало Южное общество при планировании общего восстания на Юге.

Сопоставляя эти разрозненные сведения с планом действий Васильковской управы, можно почти с полной уверенностью утверждать, что и в Тульчине, и в Линдах, а в особенности в Кишиневе и Одессе, Корнилович действовал, выполняя поручения С. И. Муравьева-Апостола, а, возможно, также и кн. Трубецкого.

В чем же могли состоять эти поручения? Всего вероятнее, в том, чтобы путем нащупывания настроений среди офицерства и у других лиц, может быть даже не связанных с армией, установить — не существуют ли еще где-нибудь на юге тайные общества, на которые Васильковская управа могла бы впоследствии опереться, вступив с ними в контакт; 10 собрать сведения, не существует ли тайного общества на Кавказе, о чем в Васильковской управе были, по-видимому, смутные сведения, которые надлежало проверить. Все это Корнилович удачно скрыл от следствия, не возбудив каких-либо подозрений в неискренности.

В Василькове на обратном пути в Петербург, при встрече с членами Южного общества, у Корниловича речь шла о конкретных планах восстания: «Южное общество поручило мне, — сообщал Корнилович, — объяснить Северному положение его. Муравьев-Апостол (Сергей) и Бестужев[-Рюмин], которых я нашел в Василькове, говорили мне: „Dites à ces messieurs…. que nos aiiaires vont le mieux du monde; nous avons 60/m hommes sous les armes et c’est du positif“, 11 но какие это войска, мне не сказано. Догадываюсь же, что они должны быть частию из корпуса генерала Рота, частию же из 2-й армии, потому что прибавили мне, что они через две недели могут собраться под Киевом». Более того, с Корниловичем говорили о плане цареубийства, к которому он, однако, отнесся отрицательно, ввиду чего, вероятно, и собеседники его оборвали беседу на эту опасную тему. Корнилович показал: «Бестужев[-Рюмин] говорил мне: „Vous ne saurez croire comme les esprits sont montés ici; il y a en 10 à 15 personnes, qui sont venus se présenter chez moi avec la décision de faire une tentative contre l’empereur; ils seroient même en état d’aller à Taganrog“. — „Et vous avez reçu chez vous des régicides?“, — отвечал я. „Non, — продолжал он, — ils ne sont pas de nôtres“. 12 Я тут сказал им, что если они имеют малейшее намерение покуситься на жизнь членов императорской фамилии, то отказываюсь от всего и даже буду против них [зачеркнуто: вас]. „Mais nous sommes du même avis, — отвечал мне Муравьев, — et moi le premier je leur servirai de bouclier.“ 13 Означенных людей Бестужев мне не назвал», — замечает Корнилович. Таким образом, С. Муравьев-Апостол и Бестужев-Рюмин сообщили Корниловичу о подготовке покушения на Александра I, хотя и сделали это в уклончивой форме. Вместе с тем эти переговоры свидетельствуют о доверии южан к Корниловичу. Указание Бестужева-Рюмина, что покушение готовят «не наши», очевидно, относится к присоединившимся членам Общества соединенных славян.

Южане сообщили Корниловичу во время этой беседы также о своих сношениях с поляками и о договоренности с ними относительно возвращения Польше некоторых земель после победы революции. Об этих сношениях и говорилось в письме к Северному обществу, которое Корнилович взялся доставить в Петербург. На допросе он показал: «Не могу умолчать, что я, увидев это письмо в Василькове, сказал: Как, неужели вы хотите дойти до такой крайности? Мне отвечали, что полякам поручено удержать великого князя [Константина] и решиться на смерть его, если нельзя будет учинить сего иным образом». 14 Сергей Муравьев-Апостол и Бестужев-Рюмин дали Корниловичу список с письма Южного общества к Польскому обществу и познакомили его с условиями совместных действий. После ареста на допросах Муравьев-Апостол и Бестужев-Рюмин подтвердили, что Корнилович возражал против цареубийства.

Таким образом, эти сведения показывают, что Корнилович был принят в тайное общество на Юге, был введен в курс важнейших тактических вопросов, стоявших перед южанами, и получил ответственное поручение доложить северянам о сношениях с польскими революционерами. Что основные программные положения южан должны были также быть известны Корниловичу, можно судить из показаний М. Бестужева-Рюмина. По-видимому, тот сообщил ему речь, которую произнес на совместном заседании южан со славянами. В ней говорилось: «Век славы кончился с Наполеоном. Теперь настало время освобождения народов от угнетающего их рабства». 15

М. Муравьев-Апостол рисовал поручения, данные Корниловичу, еще более широкими и ответственными, чем они выясняются по показаниям самого Корниловича. Матвей Муравьев-Апостол показал: «В конце ноября 1825 г. последние сношения, которые брат имел с Северным обществом, были через Корниловича, которого брат мой Сергей принял в члены Общества в мае месяце 16 в Киеве, на квартире кн. Трубецкого. Брат Сергей поручил Корниловичу стараться отклонить Северную управу от пустых споров и, если увидит, что он не успевает в сем намерении, составить отдельное общество, которое не имело бы никаких сношений с членами Северного общества, стараться также действовать на солдат посредством ротных командиров, что весьма легко». 17

Таким образом, Корнилович был уполномочен, как представитель Южного общества, даже создать новое общество или, точнее сказать, филиал Южного общества в Петербурге. Конечно, последние поручения, рассчитанные на более или менее отдаленное будущее, не могли быть выполнены в тех условиях, накануне восстания, когда Корнилович оказался в Петербурге.

О том, как Корнилович выполнил эти задания южан, известно из показаний ряда декабристов. Сам Корнилович показал, что по возвращении в Петербург он отдал письмо князю Трубецкому. В том же деле Корниловича имеются ответы Рылеева, который сказал, что 13 декабря, т. е. накануне восстания, Корнилович в присутствии Рылеева отдал письмо Трубецкому, но содержание его осталось ему неизвестным. Но Рылеев при этом узнал от них о сношениях с варшавским обществом. Рылеев на допросах показал, что дня за два до восстания Корнилович говорил ему о сношениях Южного общества с поляками и об условиях относительно будущих границ Польши. Корнилович отдал эти условия Трубецкому. Рылеев также слышал от Корниловича, что «Южное общество намеревалось истребить покойного императора в Таганроге, но что это отложено до удобнейшего времени». 18

Кроме сношений Южного общества с Северным, посредником в которых был Корнилович, он участвовал в собраниях на квартире Рылеева накануне восстания. После ареста на первом допросе 14 декабря Корнилович показал, что он вернулся из отпуска в Петербург лишь «третьего дня», т. е., по-видимому, 12-го числа. Действительно, Трубецкой в своих показаниях отметил, что Корнилович был у Рылеева 12 декабря и тот передавал с его слов «будто на юге 60 тыс. войска совершенно готовы», на что Рылеев сказал, что «это неправда». Накануне восстания Трубецкой видел Корниловича на квартире Рылеева. При этом он показал, что декабрист «Краснокутский узнал у Сперанского о новой присяге, поехал с Корниловичем к Трубецкому сообщить ему сию новость». 19

В других показаниях также говорится о встрече с Корниловичем накануне восстания 13 декабря на квартире Рылеева. Он был у Рылеева в этот день дважды, утром и вечером, согласно его собственным показаниям. При этом не все знали о его принадлежности к тайному обществу. Бестужев и Каховский показали, что Корнилович говорил, что у южан имеется в готовности не 60 тыс. чел., а 100 тыс. войска. 20

Об этих совещаниях и участии в них Корниловича в его деле имеются показания Коновницина. Последний показал, что «Корнилович рассказывал о собраниях Южного общества в г. Василькове, оно надеялось на подпору 5-го корпуса 2-й армии и некоторых полков 3-го корпуса. Вознамерились послать несколько артиллерийских офицеров, чтобы произвесть гнуснейшее преступление. Сборное место назначено в Киеве».

Корнилович также говорил о совещаниях у Рылеева накануне восстания. На первом допросе он лишь показал, что пробыл у Рылеева не более 5 минут и что тот сказал ему и Ал. Бестужеву: «Теперь наступает время решительное, каждый должен действовать. Случай самый благоприятный». Корнилович пытался смягчить значение своего участия в этих переговорах, говоря, что он возражал против цареубийства, но показания Рылеева и других не подтвердили этого. Корнилович на допросе 29 декабря показал более подробно: «Приехав сюда, я 13 декабря поутру был у Рылеева, и тут он мне объявил, что они хотят действовать, но не сказавши как. Я ему отвечал: „Делайте, что хотите, но только чтобы не было покушений на императорскую фамилию“. Он отвечал мне, что этого не будет. Вечером я приехал к нему с обер-прокурором Краснокутским, чтобы объявить, что на другой день — присяга. Рылеев начал говорить об учреждении временного правительства и затруднялся, кого назначить членом». Корнилович советовал привести полки в 6 часов утра к Сенату и принудить его принять условия декабристов. Рылеев говорил: «Когда будут присягать полки, тогда мы обратимся к солдатам и скажем, что нельзя ломать присяги, данной уже раз Константину». Корнилович при этом замечает: «Я ему на это в ответ: „Хотите только все погибнуть и других погубить, а всё дело ограничить несколькими убийствами“, и с этим ушел. В комнате, через которую я проходил, уходя, собралось между тем довольно много членов, но я не обратил на них внимания, видел только Трубецкого и Бестужева».

Корнилович, таким образом, указывает на какое-то несогласие свое с планом Рылеева. Может быть, Корнилович не связывал вывод войск с переприсягой и отказом от нее со стороны войск. Однако Рылеев, допрошенный относительно слов Корниловича «делайте, что хотите, но только, чтобы не было покушений», ответил: «К словам „делайте, что хотите“, Корнилович более ничего не прибавлял, и вообще, когда он был у меня, о императорской фамилии ничего не было говорено» 21.

С Корниловичем связано также своевременное получение заговорщиками известия о новой присяге. Краснокутский в своих показаниях рассказывает, что, обедая у Сперанского и его зятя Багреева 13 декабря, он узнал о назначении на следующее утро в войсках переприсяги Николаю. Вечером к Сперанскому явился Корнилович и оттуда вместе с Краснокутским они отправились с этой вестью к Трубецкому, но, не застав его дома, поехали к Рылееву. Это сообщение вызвало оживление у заговорщиков. 22 Таким образом, Корнилович был у Рылеева 13 декабря дважды и участвовал в обсуждении важнейших вопросов, связанных с планом восстания. Следует отметить, что в записках Завалишина имеется сообщение, что через посредство Корниловича в день восстания утром Сперанскому было предложено войти в состав будущего правительства. 23

О своем участии в событиях 14 декабря Корнилович показал: «Я находился в толпе зрителей до убийства генерала Милорадовича, потом ушел и вернулся, когда подъехал великий князь Михаил Павлович и Воинов, чтобы уговаривать». Он сообщает, что в 11 часов утра 14 декабря «заехал я из любопытства в Измайловские казармы, чтобы видеть, как присягают». Из казарм он отправился на Невский проспект, видел восставший батальон Московского полка, «слышал восклицание „Константина“», затем поехал в штаб, часа через два вышел на площадь, где происходили события, и находился в 10 шагах от места, где ранили Милорадовича. После этого уехал на Васильевский остров к Гертеру, но не застал его дома и снова отправился в штаб, писал письма родным, потом вновь пошел на Сенатскую площадь, подошел к Бестужеву и морским офицерам и сказал, что лучше покориться и тем получить прощение, чем без пользы против такого многочисленного войска защищаться. Когда началась пальба и все бросились вспять, я скрылся в Галерной улице в доме, в каком живет фон Дезен. 24

Таким образом, Корнилович был и в Измайловских казармах, и на площади. К этим показаниям допрошенный А. Бестужев сделал поправку, сказав, что он «решительно» не помнит, чтобы Корнилович подходил к нему на площади с предложением покориться. Измайловский полк, куда поехал, по его словам, Корнилович, как известно, в это утро присягнул Николаю, хотя присяга и не прошла гладко. 25

Декабристу П. П. Беляеву, когда он писал свои воспоминания, припомнилась такая подробность событий 14 декабря на Сенатской площади: «Перед вечером мы увидели, что против нас появились орудия, Корнилович сказал: „вот теперь надо идти и взять орудия“. Но так как из вождей никого не было, то никто и не решился взять на себя двинуть орудия и, может быть, начать смертоносную борьбу, что и решило участь этого несчастного покушения». 26

Рылеев в своих показаниях говорил о встрече с Корниловичем в это утро, что он «встретился с Корниловичем и узнал от него, что Сутгоф уже со своею ротою пошел на площадь». 27 Поэтому М. В. Нечкина считает возможным причислить Корниловича к числу лиц, служивших связью между восставшими на площади и еще не вышедшими лейб-гренадерами. 28

Таким образом, участие Корниловича в событиях следует признать довольно значительным. Выполнение ответственных поручений Васильковской управы на Юге летом 1825 г., обсуждение вопросов организации восстания в Василькове, передача письма от южан Трубецкому, участие в совещаниях у Рылеева — показывают активность Корниловича. Лишь несколько смягчающим обстоятельством: в глазах правительства могло служить отрицательное отношение его к планам цареубийства. Он не был связан непосредственно ни с одной воинской частью, как состоявший на службе в Генеральном штабе. В день восстания Корнилович побывал в казармах у измайловцев, сообщил Рылееву о выступлении лейб-гренадеров и сам был на площади.

Корнилович был арестован ночью после подавления восстания, был отвезен во дворец и допрошен в ту же ночь с 14 на 15 декабря. В 7 часов утра Николай приказал отправить его в крепость, написав коменданту А. Сукину приказание посадить Корниловича «на гауптвахту отдельно от других, без всяких сообщений с кем бы то ни было». По-видимому, первый допрос не выявил еще полностью его связей с восставшими. Между тем арестованных в ту же ночь Рылеева, Бестужева, Трубецкого прямо отправили в Алексеевский равелин, т. е. ставили в худшие условия. 29 Верховный уголовный суд, судивший декабристов, приговорил Корниловича к лишению дворянства и к ссылке в каторжные работы на 12 лет. Приговор этот был затем смягчен, срок каторжных работ был сокращен до 8 лет, после чего ему предстояло поселение в Сибири. В марте 1827 г. Корнилович уж был в Читинском остроге.

Однако пребывание Корниловича в Сибири было непродолжительным. Менее чем через год он был отправлен снова в Петербург. Дальнейшая судьба Корниловича оказалась необычной. Она выяснена достаточно детально в литературе, 30 и поэтому здесь можно передать ее кратко, в основных чертах. Фаддей Булгарин подал в III отделение донос о подозреваемых им связях декабристов с австрийским правительством. Это могло казаться правдоподобным, тем более что князь С. П. Трубецкой был женат на графине Лаваль, сестра которой была замужем за австрийским послом в Петербурге графом Лебцельтерном. По словам Булгарина, секретарь австрийского посольства Гуммлауэр подружился с Корниловичем. Последнего Булгарин рисует как ветреного и болтливого молодого человека, через которого австрийский посол и его секретарь выведывали сведения о разных лицах. Доносу Булгарина был дан ход. Корнилович был доставлен из Сибири в Петербург, куда он прибыл 14 февраля 1828 г. На следующий день он был отправлен в крепость. Он дал подробные письменные показания о встречах с австрийским послом и его секретарем, сношения с которыми ограничивались светскими встречами и невинными разговорами. Объяснения Корниловича, написанные в крепости, по-видимому, показались достаточно убедительными для Николая I и шефа жандармов.

Неделю спустя Корнилович написал свою первую записку, в которой предлагал поручить ему составить историю России, начиная с эпохи Петра I, с выяснением различных проектов, выдвинутых в свое время, но затем забытых, осуществление которых могло бы быть полезно в будущем. 31

В апреле того же 1828 г. он представил вторую записку с проектами мер для повышения нравственности в семейной жизни крестьян, в том числе об учреждении приходских училищ. Николай I распорядился «дозволить ему написать, что хочет» и вместе с тем поручил ему описать, «каким образом обходятся с каторжниками в Чите». Корнилович в своей новой записке подробно и правдиво описал положение декабристов на каторге. Эту записку Николай I читал, и на основании ее разрешено было снимать кандалы с декабристов, «кто того своей кротостью заслуживает».

Вслед за тем Корнилович, во исполнение разрешения писать о чем хочет, представил одну за другой записки о положении в польских губерниях, о мерах к развитию русской торговли в Азии, об улучшении положения сельских священников, о русско-персидских делах и т. п. Бенкендорф распорядился присылать Корниловичу газеты, некоторые журналы и книги.

В архивном деле III отделения, содержащем бумаги за время пребывания Корниловича в Петропавловской крепости, хранится ряд его записок на различные темы, отправленных им Бенкендорфу, некоторые из которых также были доложены Николаю I. Корнилович, по-видимому, надеялся, что некоторые проекты помогут его освобождению, участию в экспедициях. Он просил о разрешении участвовать в военных действиях против турок, но просьба эта успеха не имела. Ему разрешено было писать матери, сестрам и брату. Корнилович даже просил о свидании с декабристом Батеньковым, помещенным также в крепости. В крепости написана им повесть из эпохи Петра I «Андрей Безыменный», напечатанная отдельной книгой в типографии III отделения; здесь же, в крепости, он переводил Тита Ливия и Тацита.

Заключение Корниловича в крепости, по его словам, было значительно более тяжелым, нежели сибирская каторга. Оно продолжалось 4 1/2 года. В ноябре 1832 г. он был отправлен на Кавказ, будучи назначен рядовым в пехотный графа Паскевича-Эривавского полк, стоявший в Грузии. Во время пути в Новгороде ему удалось повидаться с братом.

Он прибыл в Тифлис в начале декабря 1832 г. и затем должен был отправиться в пехотный графа Паскевича-Эриванского полк, стоявший в солдатской слободке Царские Колодцы. «Участь моя, правда, незавидна, но и не так горька, как ты воображаешь, — писал Корнилович брату. — После того, где я перебывал, и Царские Колодцы покажутся раем». 32 Корнилович пытается здесь возобновить свои литературные занятия, ему высылаются петербургские журналы, восстанавливаются некоторые прежние литературные связи, в частности с Н. А. Полевым. Он жил на Кавказе вместе с сосланным декабристом В. М. Голицыным. По словам последнего, Корнилович был занят работой по истории политической мысли, где писал и о своем участии в движении декабристов, но сочинение это, по-видимому, не сохранилось. Весной 1834 г. в Царских Колодцах побывал декабрист-писатель А. А. Бестужев-Марлинский, также сосланный на Кавказ. Корнилович, обрадованный встречей с своим давним другом, проводил его в Тифлис. Но просьба Корниловича о переводе на службу в Тифлис, где он надеялся на возможность возобновления своих литературных занятий, не имела успеха. Он должен был оставаться в Царских Колодцах. Отсюда он был назначен в поход против горцев. Участвуя в походе в Дагестан, Корнилович заболел лихорадкой и скончался в ночь на 30 августа 1834 г.

II

Печатные труды Корниловича, рукописные записки и письма представляют несомненный интерес. К краткой характеристике их мы и обратимся.

А. О. Корнилович начал заниматься русской историей, подготовляя архивные материалы для военного историка Бутурлина. Его очерки и статьи, посвященные историческим и историко-географическим темам, печатались в 1822–1825 гг. Это было время, когда в исторической литературе царил Н. М. Карамзин. Первые восемь томов «Истории государства Российского» появились в 1818 г. и имели шумный успех. Однако будущие декабристы тогда уже сумели разглядеть реакционно-дворянскую сущность исторических и политических взглядов Карамзина. Еще ранее, в 1811 г., Карамзин написал «Записку о новой и древней России», представленную им в рукописи Александру I, где реакционный характер его воззрений выразился с полной ясностью. Критику мероприятий М. Сперанского в этой записке Карамзин соединил с обзором русской истории с реакционно-дворянской точки зрения. Он защищает феодально-крепостнический строй. Россия, по его словам, всегда «спасалась мудрым самодержавием». Карамзин считает пагубным какие-либо изменения в исторически сложившихся условиях. С этих позиций он подвергает критике реформы времени Петра I, являющиеся, по его мнению, разрывом с национальными началами, и объясняет их «вредной страстью» Петра I к переменам, осуждает основание Петербурга на краю государства, перемену одежды и т. п.

Карамзин успел довести «Историю государства Российского» до начала XVII в. По художественности изложения и по обширности использованных источников труд Карамзина представлял для своего времени замечательное произведение. Но его оценки прошлого, его методологические и философские взгляды на историю были глубоко реакционны. Исторический процесс осуществляют, по его мнению, цари, князья, полководцы; рядом с правительством в качестве руководящей силы он ставит церковь. Карамзин был сторонником норманской теории, считал основателями древнерусского государства пришельцев — варяжских или норманских князей. В предисловии к своей «Истории» он указывал, что уроки истории прежде всего полезны для правителей, а для «простого гражданина» изучение прошлого имеет лишь то значение, что «она мирит его с несовершенством видимого порядка вещей». Историк дает понять, что следует примириться и с крепостным правом, и с другими формами угнетения. Наряду с прославлением самодержавия Карамзин видел задачу истории в художественно-занимательном изложении исторических событий и психологии крупных исторических деятелей.

Декабристы отнеслись отрицательно к этой реакционной концепции русской истории и пытались подвергнуть ее критике. Борьба против Карамзина является заслугой декабристов и еще недостаточно выявлена в нашей исторической литературе. 33

В своей критической записке декабрист Н. М. Муравьев заявлял, что «история принадлежит народам», что историческое развитие осуществляется не мирно и спокойно, а в результате столкновения «мятежных страстей» и «долговременных волнений», за которыми следует новый порядок вещей. Тезису Карамзина, что изучение истории якобы должно примирить с существующим несовершенством, Муравьев противопоставил другую точку зрения: «Не мир, но брань вечная должна существовать между злом и благом». Он прославлял республиканское устройство древней Греции. Наконец, Муравьев отрицательно отнесся к «художественно-изобразительному изложению»: «Главное в истории есть дельность оной.

Смотреть на историю единственно как на литературное произведение есть унижать оную». Н. М. Муравьеву принадлежит также пропагандистское произведение или листовка «Любопытный разговор», где самодержавию противопоставляется республиканское устройство в виде вечевой республики Новгорода и Пскова. Идеализация древнерусского вечевого устройства — одна из характерных черт исторических взглядов декабристов. Тогда же, по выходе первых томов «Истории» Карамзина, декабрист М. Орлов также выразил в письмах к П. Вяземскому свое отрицательное к ней отношение. 34

В дневниках декабриста Н. Тургенева также отражается отрицательное отношение к исторической концепции Карамзина. Отношение Н. Тургенева к русской истории проникнуто чувством глубокого патриотизма, при этом он выделяет преобразования Петра I как прогрессивную эпоху нашей истории. 35 За чтением «Истории» Карамзина Н. Тургенев делал критические заметки в своем дневнике. Он упрекает дворянского историка в том, что тот стремится скрыть рабство подданных и укрепляющийся деспотизм правительства. 36 Позднее в сочинении «Россия и русские», написанном Тургеневым в эмиграции, он резко отрицательно высказался о взглядах Карамзина, упрекая историка в том, что тот «ни во что ставит народ» и выступает как «глашатай» дворянства. Он упрекает Карамзина в отсутствии подлинного патриотизма, когда тот утверждал, будто Россия не способна «ни к какому прогрессу». «Я чувствовал к нему антипатию и навсегда сохранил к нему неприязнь, — говорит Н. Тургенев о своем отношении к Карамзину, — потому, что он не затронул в своем труде, вопреки своему долгу, вопрос, который никоим образом не мог нанести ущерб его культу самодержавия: вопрос о рабстве». 37

Наряду с прославлением древнерусских вечевых республик для декабристов характерна идеализация республик античного мира. «Я вспоминал блаженные времена Греции, когда она состояла из республик, и жалостное ее положение потом, — писал Пестель. — Я сравнивал величественную славу Рима во дни республики с плачевным ее уделом под правлением императоров». 38 Ему вторит Каховский: «С детства изучая историю греков и римлян, я был воспламенен героями древности». 39 Лунин подвергал критике норманскую теорию и летописное известие о призвании варягов считал фантастической сказкой.

М. Фонвизин в своих записках, названных им «Обозрение проявлений политической жизни в России», противопоставляет свое понимание русской истории Карамзину. Он считает, что древняя Русь не знала «ни рабства политического, ни рабства гражданского» и «все русские люди были вольные», только московские князья ввели самодержавие и закрепостили крестьян. «Но дух свободы живуч в народах», — говорит Фонвизин. С симпатией отнесся он к земским соборам XVII в. При положительной оценке значения петровских преобразований Фонвизин, однако, отмечает чрезмерное увлечение Петра I иностранным и считает его деспотом, усугубившим рабство крестьян. 40

Не останавливаясь на исторических взглядах отдельных декабристов, отметим характерные, общие для них черты. Декабристы ставили вопрос об исторической науке как истории народа, а не деятельности царей и полководцев, хотя их взгляды и проникнуты идеализмом. Двигателем исторического развития они признавали «дух народа» или «дух времени», «дух свободы» или «просвещение». Дворянская ограниченность декабристов приводила к тому, что они были сторонниками военной революции и опасались участия народных масс в перевороте. Декабристы идеализировали древнюю Русь, вечевое устройство и будущий парламент хотели назвать «народным вечем», неправильно считали крестьян в древней Руси свободными, противопоставляли самодержавию земские соборы. Важно отметить отрицательное отношение декабристов к норманской теории, утверждавшейся Карамзиным. У декабристов преобладала, вопреки Карамзину, положительная оценка времени Петра I. Однако исторические взгляды декабристов не вылились в стройную систему, не были детально разработаны.

Литературная деятельность Корниловича была слишком краткой (к моменту восстания ему было только 25 лет) и прервалась, когда он еще недостаточно сложился как ученый и писатель. Он был единственным среди членов тайного общества, систематически занимавшимся, как профессионал, историческими вопросами. Рядом с ним можно поставить лишь В. Д. Сухорукова, работавшего по архивным материалам над историей донского казачества. Но Сухоруков не состоял членом тайного общества, хотя и пострадал за близость к декабристам.

В своих показаниях на первом же допросе Корнилович говорил о своих занятиях и интересе к истории, географии, математике и изучению иностранных языков. Завалишин дает любопытную характеристику Корниловича: «Он был человек очень скромный и правдивый, настоящий тип кропотливого ученого, всегда сам хлопотавший о разъяснении каждого факта до мелочности».

Статьи Корниловича на исторические темы свидетельствуют о широте его интересов и основательности знаний. Корниловичу принадлежит одна из первых работ о возникновении крупной промышленности в России в XVII в., им написан ряд статей о путешествиях иностранцев по России, наконец, он тщательно изучал историю времени Петра. При этом его статьи не являлись разрозненными этюдами, а были объединены в известной мере общим планом и принципиальными положениями.

В полемике с П. Наумовым, автором небольшой книжки о татарском иге, Корнилович упрекал автора в отсутствии в его работе «чего-нибудь нового». 41 Корнилович считает нужным уяснить формы зависимости русских князей от татарских ханов и называет имеющиеся для этого источники, летописи, «Собрание государственных грамот», сведения, приведенные у Плано Карпини о требованиях, предъявленных монголами, и т. п. Переходя к вопросу о договорных отношениях удельных князей к великому князю, Корнилович считает, вопреки Наумову, что договоры князей не столько отражали братские отношения, сколько являлись выражением вынужденной покорности мелких и слабых князей великому князю и зависимости от него. 42

Ряд статей Корниловича посвящен истории географических открытий и путешествий. Они печатались с подзаголовком «отрывок из опыта Истории путешествий по России». При этом автор определяет поставленную задачу следующим образом: «Сочинитель,
занимаясь историей путешествий по России, имеет в виду: 1) описать совершенные различными путешественниками пути и виденные ими места для объяснения древней нашей истории; 2) рассказами современных путешествий пополнить недостаточные о них сведения в летописях; 3) представить подробную литературу путешествий и показать по возможности ошибки в каждом из них». Эти статьи являются переводами с иностранных языков отдельных мест или глав из описания путешествий или пересказом и изложением сочинений путешественников. Отдельную статью он посвятил путешествию Рубрука (у Корниловича — «Рюйсбрука») к монгольскому хану в XIII в., причем указал путь его через русскую территорию, посещение столицы Батыя на Волге и т. п. В большинстве этих очерков рассматриваются путешествия XVII в. в Россию или, наоборот, русские посольства за границу: голландское посольство в Москву в 1615–1616 гг., имеющее целью посредничество в дипломатических переговорах России и Швеции, путешествие бранденбургских послов в Россию в 1675 г., путешествие Я. Стрюйса в 1669 г. по Волге и др. В других статьях освещаются путешествие русских послов Алябьева и Ларионова в Голландию 1631 г. и переговоры, которые они вели с голландским правительством, русские посольства 1645 и 1653–1658 гг. Отдельная статья отведена знаменитому «великому посольству», в составе которого в 1697 г. выехал за границу Петр I. Источниками Корниловичу служили известное сочинение голландского писателя Схельтемы, сочинения путешественников и др. Он перевел также отрывки из записок жены английского посла в России Рондо, относящиеся ко второй четверти XVIII в., с характеристиками Петра II, Ягужинского, Остермана и др.

Особенного внимания заслуживает перевод отрывков из сочинения голландца Я. Стрюйса о его пребывании в Поволжье во время восстания Степана Разина с подробным описанием событий. 43 Этот очерк показателен для интересов и политического настроения автора, хотя в это время Корнилович еще не состоял членом тайного общества.

Статьи о путешествиях по России и о русских посольствах за границу относятся большей частью, за исключением перевода записок Рубрука и Рондо, к истории России в XVII в., особенно интересовавшей Корниловича. К этому же столетию относится и его работа по истории крупной промышленности в России под названием «Известие об успехах промышленности в России и в особенности при царе Алексее Михайловиче», 44 написанная на основании сочинений современников — Кильбургера, Олеария, а также исследования Шторха и т. п. Корнилович остановился в этой статье на истории ремесла и возникновения отдельных крупных предприятий в древней Руси, рассматривает производство оружия в Туле, монетное дело, производство пороха, строительное дело и т. п. Особенно подробно он говорит о мануфактурах XVII в., перечисляя их по видам производства — шелковое, полотняное, кожевенное, нитяные, стеклянные, оружейные заводы и т. п.

Статья эта свидетельствует об интересе Корниловича к экономической истории. 45 В то же время он начинает ее с общего указания на значение XVII столетия в истории России. Он называет время даря Алексея Михайловича «самым блестящим в нашей истории XVII в.» и отмечает, что оно наименее известно. В это время было особенно много сделано «для сближения с Европой». События этого царствования, указывает Корнилович, подготовили «Россию к тому величию, на которое выдвинул ее Петр». Слабую изученность истории России в XVII в. он объясняет не только непониманием со стороны писателей «отдаленных видов» правительства Алексея, но и тем, что историки полагали «всю славу правителей в воинских успехах». Своей статьей Корнилович хотел привлечь внимание к истории этого столетия и притом не к военным событиям, а к явлениям мирного порядка, к промышленности, истории русской культуры и т. д.

Мысль свою о значении XVII в. в истории России Корнилович раскрыл полнее в письме к брату из Петропавловской крепости. Оно показывает, что интерес к русской истории XVII в. был связан у Корниловича с критическим отношением к историческим воззрениям Карамзина. «Я думаю, что Карамзин решил кончить свою историю XII томом, — писал Корнилович в 1832 г. — Я всячески уговаривал его продолжить ее по крайней мере до воцарения Петра, но он на все мои убеждения отвечал одно: „там нечего писать“. Мне нетрудно было разгадать значение ответа». Корнилович считает, что Карамзин был в большей степени литератором, чем историком, искал в истории «пищи красноречию». Стремясь утвердить мысль о большом значении XVII в., Корнилович указывает на законодательство того времени, на распространение торговли, промышленности и просвещения. «XVII в. в истории нашего отечества едва ли не столь же важен, как более блестящий XVIII век». 46 В оценке истории России XVII в., как переходной к преобразованиям начала XVIII в., А. Корнилович на несколько десятилетий предварял одно из положений исторической концепции историка С. М. Соловьева, развитой им в «Истории России с древнейших времен» и в «Публичных чтениях о Петре Великом».

Еще более значительное место в литературной деятельности Корниловича заняло время Петра I. Ряд очерков, помещенных в журналах и в «Полярной звезде», издававшейся К. Рылеевым и А. Бестужевым, завершился изданием А. О. Корниловичем сборника «Русская старина» (1824) с посвящением памяти Петра I. В этом сборнике помещены четыре статьи Корниловича о быте петровского времени, об ассамблеях и о личности Петра I. 47 В том же сборнике напечатаны статьи В. Д. Сухорукова о донских казаках в XVII–XVIII ее. Очерки Корниловича написаны на материале большого числа первоисточников. Им использованы известное сочинение или, вернее, сборник материалов Голикова («Деяния Петра Великого»), записки Нартова, Неплюева, некоторые рукописные материалы, а также многочисленные записки иностранцев, побывавших в России при Петре I (Берхгольца, Витворта, Вебера и др.). Очерки отличаются большими литературными достоинствами, живостью и занимательностью.

Положительная оценка преобразований того времени выражена Корниловичем уже в посвящении сборника «Русская старина», изданного к столетию смерти Петра I: «Великий! Кладу к подножию гроба твоего первые мои труды….». Позднее в одном из писем к брату из Петропавловской крепости Корнилович выразил свою безоговорочную положительную оценку деятельности Петра, назвав его «алмазом под грубой корою». Он прибавляет при этом, что недостатки Петра I лишь «пятна на солнце, тени, придающие еще более блеска картине». 48 Ему свойственна идеализация личности Петра I.

В крепости Корнилович написал повесть «Андрей Безыменный», почти не привлекавшую внимания литературоведов. В ней он сделал попытку в художественной форме изложить ту же положительную оценку петровских преобразований и, несомненно, целил при этом в Карамзина. Во второй главе повести в картине пира в доме боярина Горбунова он изобразил спор боярина, сторонника старины, со священником, защитником преобразований. В речь боярина автор вложил почти дословно суждение Карамзина из «Записки о древней и новой России». Боярин осуждает построение Петербурга: «Затеяли строить город, где же? На краю земли, в болоте, где и лягушкам нет приволья, селят людей, словно куликов». 49 Сторонник преобразований отец Григорий в ответ говорит: «Мое мнение не ваше». Он подчеркивает пользу учения у иностранцев, указывает на экономические выгоды и внешнеполитические успехи России при Петре I: «Слуги ваши ходят в сукне, какие в мою память кой-когда проявлялись на боярах; в доме вашем убранство, какое только видали в царских палатах. Перейдем к другому. Вспомните Азов, Калиш, Лесное, Полтаву, имена кои будут жить, пока живет Россия. Чем подобным похвалится ваша старина?»
В повести Корниловича много бытовых сцен — он изобразил охоту с гончими боярина Горбунова, пир в боярском доме, школы, основанные при Петре I, Петербург, заседание Сената, ассамблею.

Сюжет повести состоит в следующем. У старого боярина, противника реформ, воспитывается племянник Андрей, который учится в цифирной школе. Андрей влюбляется в дочь соседа-помещика. Он наследует имение дяди после его смерти, но Меншиков и его управляющий незаконно отнимают у него это имение, заявляя, что Андрей будто бы подкидыш, не племянник боярина, а следовательно, не может быть и его наследником. Они пытаются лишить его и фамилии. С большими приключениями Андрей добирается до Петра I, подает ему жалобу. Петр, по рассмотрении последней, возвращает ему и имя, и имение. Андрей женится на своей невесте.

В письме из крепости Корнилович говорит, что он пытался следовать в качестве образца романам Вальтера Скотта. Он откровенно признает недоработанность своей повести, что объясняет трудностью писать историческое произведение без пособий, в условиях заключения в крепости. Повесть эту Корнилович хотел переслать из крепости брату для передачи издателю; он предназначал доход от нее в помощь родным. Написание заключенным художественного произведения в условиях Петропавловской крепости, по-видимому, поразило даже привыкшего ко всему Бенкендорфа. Им был сделан доклад об этом Николаю I, в результате чего повесть была напечатана отдельной книжкой в типографии III отделения и вышла в свет без имени автора в ограниченном количестве экземпляров. 50

К другим историческим повестям Корниловича, напечатанным после его ареста, относятся «Татьяна Болтова» и «Утро вечера мудренее», изданные в 1828 г. А. А. Ивановским. Обе эти повести по цензурным условиям того времени были изданы под псевдонимами: первая под псевдонимом «А. И.» (что может значить «Александр Иосифович»), вторая под псевдонимом «Старожилов». Они были изданы А. А. Ивановским с согласия их автора, когда он находился в крепости, о чем имеются указания в переписке Корниловича. 51

Первая из этих повестей, «Татьяна Болтова», приближается по фабуле к повести «Андрей Безыменный»; в исторической последовательности она как бы предваряет ее. События развертываются в подмосковном селе Измайлове, некогда любимой вотчине царя Алексея Михайловича. В этом селе проживает семья героя повести, состоящая из старика Ивана Тимофеевича Болтова, старосты села Измайлово, и самого героя — его сына Бориса, к началу рассказа отрока в двенадцать лет. В 1698 г., ко времени стрелецкого бунта, семья увеличилась еще маленькой приемной дочерью Татьяной, которую поручил старику Болтову стрелецкий голова Медведев, бежавший из Москвы из боязни неминуемой расправы с ним со стороны князя Ромодановского. В повести сначала дается описание села Измайлова, потом домика Болтова, наконец, сообщаются наиболее характерные черты из быта семьи Болтовых. Однажды домик Болтова посетил юный Петр I и пообещал взять мальчика Бориса к себе на выучку. Когда Борису Болтову минуло четырнадцать лет, он определяется солдатом бомбардирской роты Преображенского полка. Наступает русско-шведская война. Проходят годы. В битве под Лесной Борис Болтов отличился своей отвагой и был произведен в сержанты. Позднее, вернувшись домой, Борис влюбляется в Татьяну. Отец благословляет нареченных жениха и невесту.

Однако почти накануне их свадьбы тайно возвращается в Москву отец Татьяны, Медведев, и сообщает о своем намерении объявиться властям. Узнав о готовящейся свадьбе Татьяны, он запрещает ей, как дочери преступника, вступать в брак, чтобы тем самым не навлечь позора на семью ее благодетеля. Тогда Борис решает отправиться в Петербург и добиться прощения Медведеву. В повести дается исторически верное описание Петербурга того времени. Встреча Бориса с Петром приводит к обещанию царя помочь делу. Петр передает вопрос о помиловании Медведева в Сенат.

Представляет интерес описание Сената, а также характеристики сенаторов — князя Ромодановского, Стрешнева и других. Рассмотрение дела Медведева происходит в присутствии Петра, который высказывается за помилование Медведева. Сенат выносит решение о помиловании.

Корнилович стремился подчеркнуть доступность Петра, верность его раз данному слову и уважение к законам государства.

В другой повести, «Утро вечера мудренее», Корнилович ставит своей задачей показать Петра в трудный исторический момент после поражения русских войск под Нарвой, когда, казалось, все шансы на конечную победу над шведами были потеряны, царская казна была опустошена, а народ бедствовал.

Героем этой повести является князь-кесарь Ромодановский. Он изображен как преданный Петру деятель и вместе с тем как консерватор в быту, в своих обычаях и во всем укладе своей жизни. Эпизод с открытием Ромодановским Петру I тайника с драгоценностями, хранившимися в одном потаенном складе в Кремле еще со времени Алексея Михайловича, заимствован Корниловичем из рассказов Нартова.

В содержание повести введено много бытовых сцен, в частности, очень характерно описание свадебного пира крестника Ромодановского. Основная цель повести — показать Петра, каким он был в трудные минуты жизни, и обрисовать быт того времени как сочетание старины с новыми формами.

Как «просвещенный монарх», по достоинству оценивавший своих подданных государь, изображен Петр в другой исторической повести Корниловича — «За богом молитва, за царем служба не пропадают», которая была напечатана в «Полярной звезде» на 1825 г. за полной подписью автора.

В советском литературоведении было высказано предположение, что А. О. Корниловичу также принадлежит повесть, изображающая восстание Пугачева, «Рассказ моей бабушки», напечатанная в «Невском альманахе» за 1832 г. Повесть эта подписана лишь инициалами «А. К.». В. Г. Гуляев, посвятивший этой повести отдельную статью, считает, что автором ее является А. Корнилович. 52 Он указывает, что Корнилович и до того подписывал свои работы этими инициалами, и, кроме того, обращает внимание на его письмо к брату в ноябре 1832 г. с поручением узнать у А. Ивановского, «выручил ли он сколько-нибудь за альманах, в котором поместил мои повести». Однако следует заметить, что последнее указание несомненно относилось к другим повестям Корниловича, напечатанным А. Ивановским в альманахе «Альбом северных муз» (1828 г.), о чем уже говорилось выше.

Предположение В. Г. Гуляева, что автором «Рассказа моей бабушки» был А. О. Корнилович, убедительно отвергается Н. И. Фокиным. В недавно защищенной диссертации «Роман А. С. Пушкина „Капитанская дочка“» Н. И. Фокин предполагает, «что „Рассказ моей бабушки“ произведение не А. О. Корниловича, а его современника Александра Павловича Крюкова (1803–1833)». 53 Как удалось установить этому автору, А. Крюков принимал деятельное участие в журнальной жизни 20—30-х годов XIX в., выступая со стихотворениями и прозаическими произведениями. Из его прозаических произведений известны: «Оренбургский меновой двор» (Отеч. записки, 1827, ч. 30, № 84, стр. 127–140), «Киркизцы. Отрывок из повести Якуб-Батыр» («Литературная газета», 1830, стр. 115–157). Некоторые свои произведения А. Крюков подписывал лишь начальными буквами «А. К.». Именно таким образом подписано его стихотворение «Два жребия», напечатанное в «Литературной газете» А. А. Дельвига (1830, 21 мая, № 29; инициалы расшифрованы в оглавлении, приложенном к первому тому газеты).

О Крюкове Н. И. Фокин пишет как о знатоке Оренбургского края, тогда как Корнилович никогда не жил в Оренбурге, а следовательно, не мог делать и бытовые зарисовки из оренбургской крепостной жизни, которые встречаются на страницах «Рассказа моей бабушки». Корнилович, кроме того, никогда не занимался изучением эпохи Екатерины II и Пугачевского восстания. Доводы Н. И. Фокина в пользу авторства А. П. Крюкова более убедительны, чем соображения В. Г. Гуляева о вероятном авторстве А. О. Корниловича, которые сводятся лишь к малообоснованному раскрытию псевдонима «А. К.». Считая гипотезу Н. И. Фокина более вероятной, хотя и не вполне еще доказанной, мы не считаем возможным включить «Рассказ моей бабушки» в число произведений А. О. Корниловича.

Литературная деятельность Корниловича привлекала внимание А. С. Пушкина. Великий поэт упоминает о статьях Корниловича в двух письмах в начале 1824 г. В примечании к «Арапу Петра Великого», к главе об ассамблее, Пушкин указал в качестве своих источников сочинение Голикова «Деяния Петра Великого» и статьи Корниловича в альманахе «Русская старина». 54 Кроме того, Пушкин был знаком с переведенным Корниловичем отрывком из путешествия голландца Стрюйса о восстании Разина. Поэту были известны как русский перевод Корниловича, так и в целом книга Стрюйса во французском переводе, которая имелась в его библиотеке. Они были использованы Пушкиным в работе над песнями о Степане Разине. 55

Изображение ассамблеи в «Арапе Петра Великого» действительно весьма близко к рассказу Корниловича. Так, в очерке «О первых балах в России» Корнилович говорит о церемониальных танцах, когда дамы и кавалеры кланялись друг другу, делали круг и возвращались на место. По окончании церемониальных танцев переходили к менуэту, в котором дамам предоставлялось самим выбирать кавалеров. Далее говорится, что мужчина, желавший танцевать, должен был сделать перед своей дамой три церемониальных поклона. Этот рассказ Корниловича Пушкин оживил в яркой сцене, где щеголь Корсаков наблюдает, как дамы и кавалеры, кланяясь, проводили церемониальные танцы. В наступившем затем менуэте Корсаков провинился, пригласив первый даму. Изображение порядка ассамблеи, где в соседней комнате играли в шашки и курили, также соответствует описанию Корниловича. Боярин Гавриил Афанасьевич Ржевский, защитник старины в пушкинском «Арапе Петра Великого», напоминает князя Ф. Ю. Ромодановского, который изображен Корниловичем в очерке «О частной жизни русских при Петре I» как «глава исключительных любителей старины», остававшийся в домашнем быту «русским боярином старого покроя».

Образ Петра I в этой повести также создан Пушкиным, вероятно, не без учета очерка Корниловича «О частной жизни Петра I». У Пушкина, как и у Корниловича, подчеркнуто трудолюбие Петра, отсутствие роскоши и т. п. Имеются и более близкие совпадения. Такова сцена работы Петра в токарной после обеда: «Государь вышел часа через два… Петр заперся в токарной и занялся государственными делами, — читаем у Пушкина. — Он по очереди работал с Брюсом, с князем Долгоруким, с генерал-полицмейстером Девиером и продиктовал Ибрагиму несколько указов и решений… По окончанию трудов Петр вынул карманную книжку, дабы справиться, все ли им предполагаемое на сей день исполнено». Эта картина является художественной переработкой рассказа Корниловича о распорядке дня Петра. «После обеда, — по его словам, — Петр уходил на яхту, ложился тут и отдыхал часа два. В четыре часа уходил он в токарную или в кабинет: сюда приходили к нему по делам канцлер граф Головкин, вице-канцлер барон Шафиров и т[айный] с[оветник] Остерман, генерал-прокурор Ягужинский, генерал-фельдцейгмейстер граф Брюс, граф П. А. Толстой, сенатор князь Я. Ф. Долгорукий, князь Меншиков, генерал-полицмейстер Девиер или другой кто-нибудь из его министров… Окончив дела государственные, Петр развертывал свою записную книжку, в которой отмечал все, что ему приходило в тот день на мысль, и, удостоверившись, что все означенное в ней исполнено, остальное время дня посвящал собственным занятиям». Здесь совпадают имена лиц, с которыми работал Петр в токарной, и, так же как у Корниловича, Пушкин заставляет Петра после работы справиться со своей записной книжкой. Для изображения щеголя Корсакова Пушкин воспользовался «анекдотами» Голикова, но сцена, где Корсаков взбирается на мачту по веревочной лестнице, заимствована поэтом из рассказа Корниловича о приеме царем иностранного посла, который должен подниматься на корабле по веревочной лестнице. Также весьма удавшаяся Пушкину «дура» Екимовна восходит к очеркам Корниловича, где он рассказывает о шутах у бояр и в царском дворце. 56

Пушкин дал более широкую и объективную оценку Петра I, чем сделано у Корниловича. Позднее, подготовляя историю Петра I, в черновых материалах к ней, Пушкин отметил не только положительные, но и отрицательные черты его личности и деятельности. Пушкин видел в реформах и указах Петра I две стороны: государственные учреждения были проникнуты «доброжелательства и мудрости», тогда как другие меры были «нередко жестоки, своенравны и, кажется, писаны кнутом», и при этом Пушкин сравнивал Петра с «нетерпеливым, самовластным помещиком».

Корниловичу принадлежит «Жизнеописание Мазепы», предпосланное поэме Рылеева «Войнаровский». 57 В отличие от поэмы Рылеева, идеализирующей Мазепу как «страдальца», Корнилович рисует его как изменника, справедливо отмечая, что он предавал интересы Украины, отдавая ее по тайному договору под власть польских панов. Сопоставляя текст Корниловича из «Жизнеописания Мазепы» с теми местами из «Полтавы» Пушкина, где дается характеристика образа Мазепы, В. Сиповский показал, что это произведение Корниловича имеет «особое значение» в творчестве Пушкина, ибо великий поэт, следуя Корниловичу, наделил своего героя теми же чертами характера, что и биограф Мазепы. 58

Повесть Корниловича «Андрей Безыменный» не подвергалась еще с этой точки зрения изучению советских литературоведов и пушкинистов. Не исключена возможность, что Корнилович в свой черед знал пушкинского «Арапа Петра Великого», из которого глава об ассамблее была напечатана в 1830 г. в «Литературной газете», а глава IV, изображающая обед у боярина и приезд к нему Петра I, напечатана Пушкиным в 1829 г. в альманахе «Северные цветы». В это время Корнилович находился в Петропавловской крепости, куда по распоряжению Бенкендорфа ему присылали книги и журналы, по крайней мере он читал в крепости «Сын отечества» и «Северную пчелу». Если предположить, что Корнилович знал эти отрывки из «Арапа», то они могли послужить толчком к написанию им своей повести «Андрей Безыменный».

Несомненно Пушкин знал повесть Корниловича «Андрей Безыменный», она имелась в его библиотеке, 59 о чем свидетельствует опись книг его библиотеки, составленная в 1837 г., вскоре после его кончины. Даже трудно представить, чтобы Пушкин не заинтересовался изданным отдельной книжкой произведением автора-декабриста, за статьями которого он следил, когда еще тот был на свободе. Повесть Корниловича напечатана без указания фамилии автора и имеет цензорское разрешение от 10 февраля 1832 г., но едва ли его авторство было полной тайной. Судя по переписке, Пушкин в течение этого года прожил в Петербурге до середины сентября, когда он уехал в Москву, и в октябре снова находился в Петербурге до конца года. Он был занят планами издания «политической газеты» и, получив разрешение работать над историей времени Петра I, просил о разрешении работать над необходимыми ему рукописями Вольтера о Петре I и т. п. Эти интересы, заполнявшие его в первой половине 1832 г., также позволяют думать, что Пушкин не мог пройти мимо книги Корниловича.

Завязка «Андрея Безыменного» и повесть «Татьяна Болтова» близки к отрывку Пушкина «Сын казненного стрельца» (опубликован впервые в 1926 г. И. Зильберштейном; возможно, один из вариантов конца «Арапа Петра Великого»). 60

В сентябре того же 1832 г., когда вышел «Андрей Безыменный», Пушкин в письме к жене впервые говорит о замысле романа «Дубровский»: «Мне пришел в голову роман, и я, вероятно, за него примусь». 61 «Дубровский» начат Пушкиным 21 октября и к 11 ноября было написано 8 глав, после небольшого перерыва последняя глава была закончена 6 февраля следующего, 1833 г. Завязка романа, как известно, построена на подлинном деле, разбиравшемся в Козловском уездном суде в октябре 1832 г., о захвате помещиком Муратовым имения своего соседа. Копия этого дела оказалась среди рукописей «Дубровского». 62
В романе Корниловича управитель Меншикова захватывает имение боярина Горбунова, после его смерти перешедшее к Андрею; у Пушкина старик Троекуров отобрал имение Дубровского. В обоих произведениях изображается любовь молодых людей, детей помещиков-соседей. Однако конец значительно отличается: у Корниловича роман кончается свадьбой благодаря вмешательству Петра; у Пушкина развязка глубоко трагична — дочь Троекурова выходит замуж за нелюбимого человека, а Дубровский скрывается за границу.

Судьба героя повести Корниловича, Андрея, а также его речь, обращенная к Петру I, полная упреков, может быть отчасти сопоставлена с некоторыми моментами поэмы Пушкина «Медный всадник», написанной осенью 1833 г.

Таким образом, произведения писателя-декабриста представляют интерес для освещения окружения, в котором возникли произведения Пушкина.

III

Во время заключения в Петропавловской крепости, с 1828 по 1832 г., Корнилович составил ряд записок, предназначенных для правительства. Прежде всего ему пришлось опровергать донос Булгарина о якобы имевшихся связях декабристов с австрийским правительством. После этого он подал записку с предложением написать историю России, начиная с царствования Петра I, в которую вошли бы извлеченные из архивов политические проекты и намерения, разработанные прежде, оставшиеся неосуществленными, но представляющие еще практический интерес. В качестве примера он указывал на проект Чичагова снаряжения эскадры против турок на Черном море во время войны с Турцией и проект 1812 г. действий против Австрии через Валахию. Оба эти разработанные проекта могут быть, по его мнению, полезны в будущем. Корнилович указывал, что Наполеон имел в своей библиотеке подобные сочинения по военной истории. В предполагаемое им сочинение по истории, кроме военных дел, следовало включить также финансы, торговлю, вопросы внутреннего управления.

Им была также написана записка о крестьянском быте и о роли духовенства. Резолюцией Николая I заключенному Корниловичу разрешалось писать «что хочет», в частности, предложено описать, «каким образом обходятся с каторжниками в Чите». Записка эта Корниловичем была написана и прочитана Николаем I; последний на указание Корниловича, что декабристы остаются днем и ночью в кандалах, которые снимают с них только в бане, «милостиво» разрешил «снимать кандалы с тех, кто того своею кротостью заслуживает». Это распоряжение было распространено впоследствии на всех декабристов.

Корниловичем были написаны 23 записки на разнообразные темы. Он выступает в них уже не столько как историк, сколько как публицист и экономист с широким кругозором. Одна из записок посвящена вопросу о литературе и о связанных с нею задачах правительства. В ней он высоко оценивает роль литературы, снова указывает на прогрессивное значение реформы Петра I и ставит своей задачей облегчить положение литераторов, столь тяжелое в условиях жестокой цензуры и режима Николая I. 63

В записках из крепости, предназначенных прежде всего для чтения шефу жандармов Бенкендорфу, Корнилович, естественно, не мог касаться важнейшего вопроса — о крепостных крестьянах. Тем не менее записка его о крестьянах в Сибири представляет значительный интерес и до некоторой степени приоткрывает взгляды его на социальные проблемы. Он различает среди государственных крестьян в Сибири старожилов, наиболее зажиточных, имеющих по 4–6 и даже по 30–40 лошадей каждый, затем переселенцев из русских губерний, также довольно скоро становившихся зажиточными, и, кроме того, поселенцев из ссыльных. Последние попадали в экономическую зависимость от богатеев, особенно должая для уплаты подушной подати. Корнилович рекомендовал выдавать ссыльным поселенцам пособие в 30–50 руб. и, что является главным в его проекте, предлагал изменить порядок взимания податей, именно сократить подушную подать на 1/3 или на 1/2, и установить взамен этого поимущественное обложение — с лошадей, рогатого скота и с посевов. Для этого необходимо каждые пять лет проводить перепись и оценку крестьянского имущества. В результате налоговой реформы повысится обложение богатых крестьян и снизится налоговое бремя беднейшей части деревни.

Проект Корниловича интересен, во-первых, признанием далеко зашедшего классового расслоения в государственной деревне. 64 Во-вторых, следует отметить буржуазный характер предложенной реформы, так как объектом обложения становится имущество или «имение» крестьян, в основу кладется принцип платежеспособности. При этом декабрист ссылается на опыт Западной Европы: «сия система податей принята почти во всех европейских государствах». Проект Корниловича был читан в «собственной компании», как значится на рукописи, т. е., по-видимому, был доложен Николаю I, и затем был передан в Сибирский приказ.

Таким образом, Корнилович выступал как противник подушной подати, которая была отменена в России лишь полвека спустя, в 80-х годах XIX в. Противником подушной подати был также декабрист Н. Тургенев. В сочинении «Опыт теории налогов» Н. Тургенев указывал, что «главное неудобство поголовных или подушных налогов состоит в том, что они не сообразуются с доходом каждого» и являются пережитком «предшествующих времен». 65

Экономические проблемы занимают основное место и в проектах Корниловича, относящихся к восточным делам. Он выдвигает здесь на первый план интересы буржуазного развития, роста торговли, промышленности и т. п. Корнилович писал эти записки под впечатлением больших внешнеполитических успехов России на Ближнем Востоке. В 1826–1828 гг. шла война с Ираном, закончившаяся Туркманчайским миром, по которому русские владения в Закавказье расширились за счет присоединения Ереванского и Нахичеванского ханств, т. е. иранской части Армении. Иран обязался уплатить большую контрибуцию (20 млн руб.) и признавал исключительное право русских иметь военный флот на Каспийском море. Вслед за тем разразилась война с Турцией, закончившаяся Адриано-польским миром 1829 г., согласно которому к России перешло устье Дуная с прилегающими островами и восточное побережье Кавказа, княжества Молдавия и Валахия получили автономию, подтверждалась автономия Сербии. Год спустя, в 1830 г., Греция была объявлена независимым государством.
Крупнейшие внешнеполитические достижения на Востоке сопровождались укреплением торговых сношений. О возросшем интересе к торговле со Средней Азией свидетельствует, например, проект торговой компании, разработанный оренбургским губернатором в 1823 г. Им был отправлен в 1824 г. торговый караван с вооруженной охраной из Оренбурга в Бухару. Основная масса товаров каравана принадлежала московскому купцу Кайдалову. В пути на караван напали до 4 тысяч вооруженных узбеков, туркменов и каракалпаков и около 2 тысяч хивинского войска и заставили его повернуть обратно. 66 К 1828 г. относится известный проект А. Грибоедова об учреждении Закавказской торговой компании для создания плантаций и торговли с Азией. В конце 20-х годов направлялись на восток товары не только из Москвы и с Нижегородской ярмарки, но участились непосредственные поездки с товарами фабрикантов и их приказчиков в Решт, Тавриз и т. п. 67

5 февраля 1829 г. Корнилович закончил две записки о торговле со Средней Азией и с Китаем. В них указывается на развитие русской промышленности, свойство которой «при нынешнем совершенстве машин таково, что изделия ее в короткое время возрастают до невероятности; с умножением же произведений родится необходимость сбывать их и за удовлетворением своих потребностей остаток выпускать за границу». Внешний рынок для изделий русской промышленности, по его мнению, лежит не в Западной Европе, а на Востоке. Он указывает на удобства сообщения от Нижнего Новгорода по Волге, через Закавказье и по Черному морю и надеется, что «мы наводним» товарами Трапезунд, Синоп, Смирну и т. п. В этих целях он рекомендует «отправление наших караванов во внутренность Малой Азии и установление прямых сообщений между черноморскими нашими гаванями и анатолийским берегом».

В другой записке, от 28 марта 1829 г., Корнилович также отмечает, что рынки сбыта для русской промышленности лежат преимущественно в Азии. Тогда как в отношении Западной Европы Россия в своей внешней политике ставит главным образом цели политические, стремится обеспечить свою безопасность, на Востоке ее задачей является расширение русской торговли. Для освоения торговли со Средней Азией он предлагал снарядить купеческий караван в Тифлисе, послав его в Бухару, Афганистан, Кашмир и Восточный Туркестан. Караван должен вернуться через Семипалатинск, собирая по пути сведения об условиях торговли. Затем следует составить торговую компанию для торговли со Средней Азией и приступить к заключению выгодных торговых договоров с азиатскими государствами. В следующей записке, 12 ноября 1829 г., он предлагал для укрепления торговли через Каспийское море учредить колонию на его восточном берегу, в Мангышлаке, обеспечив ее «несколькими ротами».

Он составлял также проекты расширения торговли на Дальнем Востоке, предлагал преобразовать русскую миссию в Китае и проектировал (в записке от 28 февраля 1830 г.) устроить поселение на берегу Охотского моря для торговли с Америкой и Камчаткой. Наконец, в его записках излагались меры по усилению русской власти в Закавказье. В проекте реформы подушной подати и частичной замены ее поимущественным налогом для богатевшей части деревни, так же как в проектах расширения торговли на Востоке, проявился прогрессивный для того времени буржуазный характер воззрений декабриста.

Обращает на себя внимание во всех этих записках и проектах Корниловича, с одной стороны, горячее чувство патриотизма их автора, стремление даже в условиях тюремного заключения быть полезным обществу, а с другой — широта охвата затрагиваемых вопросов, в чем виден не только талантливый писатель-историк, но и публицист и экономист, не сложивший оружия даже в условиях заключения. Эта черта, свойственная многим декабристам, проявилась и в работах Корниловича.

В эпистолярном наследстве Корниловича надо различать письма к Бенкендорфу, связанные с его проектами, а также содержащие просьбы о снабжении его в заключении книгами и журналами, и письма к родным, главным образом к брату, разнообразного характера, где он также писал о своих литературных планах. Письма из крепости Бенкендорфу, как и политические записки Корниловича, свидетельствуют прежде всего о непрекращающихся умственных его занятиях. Они содержат просьбы о присылке книг и журналов, словарей и т. п. Забота о матери, сестре, брате и племянницах побуждала его также обращаться с просьбами к Бенкендорфу. Узнав о нахождении вместе с ним в крепости больного декабриста Батенькова, он просит о разрешении ему свидания с ним.

Наибольший интерес представляют его письма к брату М. О. Корниловичу. В архиве III отделения сохранилось недоставленное М. О. Корниловичу письмо декабриста о написанном им романе «Андрей Безыменный» с поручением позаботиться о его напечатании. Здесь Корнилович говорит о том, что образцом ему служили исторические романы Вальтера Скотта. Он говорит в нем о необходимости опровергнуть распространенное отрицательное отношение к Петру I и, между прочим, указывает, что им была написана биография царевича Алексея, не разрешенная к печати. Письма к брату содержат также отдельные сведения по историческим вопросам и упоминания о Карамзине, приведенные выше в настоящем очерке. Много интересных высказываний в них и по экономическим вопросам и по статистике. Особенно ярки с литературной стороны его письма к брату, написанные после освобождения из крепости и ссылки на Кавказ. Он сообщает о своей встрече на Кавказе с декабристом-писателем А. А. Бестужевым-Марлинским и описывает совместную поездку через горы в Тифлис, передает свои наблюдения о горцах, рассказывает о своих литературных замыслах. Они вместе с тем указывают на тяжелые переживания даровитого писателя, лишенного возможностей для умственной работы. 68 Немалый интерес представляют и его письма с Кавказа к писателю и журналисту Н. А. Полевому, в особенности письмо, относящееся к 1834 г., где Корнилович предлагает последнему напечатать сделанный им перевод труда Л. Ранке.

А. О. Корнилович привлекает наше внимание как участник крупнейшего политического события, восстания 14 декабря 1825 г., и как писатель. Его исторические работы связаны с борьбой против реакционно-дворянской исторической концепции, а его художественные произведения представляют интерес как своеобразное явление пушкинской эпохи в русской литературе.

1. Центральный гос. исторический архив в Москве (ЦГИА), ф. 48, д. № 421, л. 12. Биографические сведения о Корниловиче приведены также в статьях: П. Е. Щеголев. Декабристы. М.—Л., 1926; А. Г. Грумм-Гржимайло,
1) Декабрист А. О. Корнилович. Сб. «Декабристы и их время», т. II, М., 1932;
2) Письмо А. О. Корниловича из Петропавловской крепости. Сб. «Бунт декабристов», Л., 1925; 3) Декабрист А. О. Корнилович на Кавказе. Сб. «Декабристы на каторге и в ссылке», М., 1925; В. Я. Богучарский. Из прошлого русского общества. СПб., 1905.
2. Подготовлено к печати исследование А. Г. Грумм-Гржимайло «Общество громкого смеха».
3. В. Базанов. Вольное общество любителей российской словесности. Петрозаводск, 1949, стр. 235, 250, 287, 323.
4. Корнилович был знаком с И. А. Крыловым, Н. И. Гнедичем, А. С. Грибоедовым, кн. П. А. Вяземским, И. И. Дмитриевым, А. Е. Измайловым, К. Ф. Рылеевым, А. А. Бестужевым, В. К. Кюхельбекером, В. Туманским, кн. А. И. Одоевским, Ф. Н. Глинкой и др.
5. ЦГИА, ф. 48, д. № 421, дело Корниловича. Показания Корниловича частично приведены у В.Я. Богучарского в книге «Из прошлого русского общества». СПб., 1905, (стр. 108—112).
6. Эти слова подчеркнуты кем-либо из Следственного комитета; на полях поставлен знак «No».
7. М. В. Нечкина. Грибоедов и декабристы. Изд. АН СССР, 1951, стр. 460—462.
8. М. В. Нечкина. Грибоедов и декабристы. Изд. АН СССР, 1951, стр. 460—462.
9. В семейном архиве сохранилась записка В. Я. Тимковского к А. О. Корниловичу, свидетельствующая о давнем знакомстве Корниловича с ним. Кроме того, имя В. Я. Тимковского часто упоминается в письмах С, И. Корниловича к А. О. Корниловичу (семейный архив).
10. О том, что у Корниловича в мае могли быть соответствующие разговоры с Муравьевым-Апостолом, явствует из его показания от 7 февраля 1826 г. «Я слышал в Василькове, — писал Корнилович, — что есть тайное общество в Чугуеве, в южных военных поселениях; Южное общество не успело еще, кажется, войти с оным в сношения».
11. «Скажите им, что наши дела идут превосходно, мы имеем 60 тыс. чел. под ружьем и это вполне верно».
12. Вы не поверите, как здесь умы возбуждены; имеются от 10 до 15 человек, которые пришли ко мне с намерением сделать покушение на императора, и они в состоянии отправиться даже в Таганрог». — «И вы приняли к себе преступников?» — отвечал я. — «Нет, — продолжал он, — они не из наших».
13. «Но мы того же мнения, — отвечал мне Муравьев, — и я первый приказал бы их арестовать».
14. ЦГИА, ф. 48, № 421, лл. 17 об. — 20 об.
15. Восстание декабристов, Материалы, т. IX, М., 1950, стр. 117 и 256.
16. У М. Муравьева-Апостола ошибочно сказано «в апреле».
17. Восстание декабристов, Материалы, т. IX, стр. 117 и 256.
18. Восстание декабристов, Материалы, т. I, 1925, стр. 180, 203, 218.
19. Восстание декабристов, Материалы, т. I, 1925, стр. 14, 21, 68, 94, 132, 134.
20. Восстание декабристов, Материалы, т. I, 1925, стр. 448; т. II, 1926, стр. 67, 287.
21. ЦГИА, ф. 48, д. № 421, л. 32.
22. Показания Краснокутского приведены у М. В. Нечкиной: Восстание 14 декабря 1825 г. М., 1951, стр. 45.
23. Завалишин говорит: «Вот его показания относительно Сперанского: утром, прежде еще, нежели началось движение, Корнилович был послан к Сперанскому объявить ему о предстоящем перевороте и испросить его согласие на назначение его в число регентства. „С ума вы сошли, — отвечал Сперанский, — разве делают такие предложения преждевременно! Одержите сначала верх, тогда все будут на вашей стороне“» (Записки декабриста Д. И. Завалишина. СПб., 1906, стр. 211).
24. ЦГИА, ф. 48, д. № 421, лл. 9—10.
25. М. Нечкина. Восстание 14 декабря 1825 г., стр. 68–70.
26. П. Беляев. Воспоминания декабриста о пережитом и перечувствованном. СПб., 1887, стр. 507.
27. Восстание декабристов, Материалы, т. I, стр. 180.
28. М. Нечкина. Восстание 14 декабря 1825 г., стр. 134.
29. См. «реестр» повелениям Николая I Сукину в книге П. Щеголева «Декабристы» (стр. 267).
30. П. Щеголев. Декабристы, стр. 298 и сл. — А. Грумм-Гржимайло. 1) Декабрист А. О. Корнилович. Сб. «Декабристы и их время», т. II, М., 1932; 2) Декабрист А. О. Корнилович на Кавказе. Сб. «Декабристы на каторге и в ссылке», М., 1925.
31. ЦГИА, ф. III отд., 1 эксп., №№ 61—79. О государственном преступнике Корниловиче.
32. А. Грумм-Гржимайло. Декабрист А. О. Корнилович на Кавказе Сб. «Декабристы на каторге и в ссылке», М., 1925, стр. 320.
33. С. Волк. Исторические взгляды декабристов. Вопросы истории, 1950, № 12; Б. Б. Кафенгауз. Об исторических взглядах декабриста". Доклады и сообщения Института истории, № 10, М., 1956.
34. Записка Н. Муравьева и письма М. Орлова напечатаны в издании «Литературное наследство», т. 59, М., 1954.
35. Н. Тургенев. Россия и русские. М., 1915, стр. 341–342.
36. Дневники и письма Н. Тургенева, т. III, Пгр., 1921, стр. 7, 57, 109, 317.
37. Н. Тургенев. Россия и русские, стр. 341–342.
38. Восстание декабристов, Материалы, т. IV, 1927, стр. 91.
39. Восстание декабристов, Материалы, т. I, стр. 243.
40. См. записки Фонвизина в изд.: Общественное движение в России в первой половине XIX в., т. I, Сост. В. Семевский, В. Богучарский и П. Щеголев, СПб.,1905.
41. П. Наумов. Об отношениях российских князей к монгольским и татарским ханам. СПб., 1823.
42. Сын отечества, 1823, N° XXIX, стр. 120 и сл.
43. Голландец Ян Янсен Стрюйс (отрывок из опыта путешествий по России). Северный архив, ч. 9, 1824, № 5, стр. 275 и сл. Сочинение Стрюйса имеется в полном советском издании, поэтому перевод Корниловича не помещен в настоящем издании. См.: Я. Я. Стрюйс. Три путешествия. Соцэкгиз, 1935, гл. XIII–XV.
44. Северный архив, ч. V, 1823, № 1.
45. На ту же тему была напечатана в «Сыне отечества» за 1822▫г. статья акад. Германа.
46. А. Грумм-Гржимайло. Декабрист А. О. Корнилович, стр. 336.
47. Русская старина. Карманная книжка для любителей отечественного на 1825 год, изданная А. Корниловичем. Изд. 1-е, СПб., 1824; изд. 2-е, 1825. Очерки эти перепечатаны в настоящем издании работ А. Корниловича.
48. А. Грумм-Гржимайло. Декабрист А. О. Корнилович, стр. 337; см. в настоящем издании, стр. 335.
49. Н. М. Карамзин. Записка о древней и новой России. СПб., 1914, стр. 30–31: «Утаим ли от себя еще одну блестящую ошибку Петра Великого? Разумею основание новой столицы на северном крае государства, среди зыбей болотных».
50. Б. Мейлах. Литературная деятельность декабриста Корниловича. Литературный архив, I, 1938, стр. 414 и сл.
51. См. в разделе «Письма» письма А. О. Корниловича к брату от 29 ноября 1832 г. и 18 мая 1833 г.
52. В. Г. Гуляев. К вопросу об источниках «Капитанской дочки». «Пушкин. Временник пушкинской комиссии», №▫4–5, 1939, стр. 198 и сл. Еще ранее об этом говорил Н. Лернер в неопубликованной своей работе. См.: А. С. Пушкин, Полн. собр. соч., изд. «Academia», т. IV, стр. 753, прим.
53. Н. И. Фокин. Роман А. С. Пушкина «Капитанская дочка». Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата филологических наук, изд. ЛГУ, 1955.
54. А. С. Пушкин, Полн. собр. соч., в 10 томах, Изд. АН СССР, 1950–1951, т. 6, стр. 748; т. 10, стр. 80–81 (Письма).
55. Д. Благой. Творческий путь Пушкина. М., 1950, стр. 519.— Л. Гросман. Степан Разин в поэзии Пушкина. Ученые записки Педагог. инст. им. Потемкина, т. X, Кафедра русской литературы, 1952.
56. Сопоставление «Арапа Петра Великого» с сочинениями Голикова и Корниловича отчасти выполнено М. Цявловским. См.: А. С. Пушкин, Полн. собр. соч., изд. «Academia», т. IV, стр. 711 и сл.
57. К, Рылеев, Полн. собр. соч., М.—Л., 1934, стр. 193–196.
58. В. В. Сиповский. Пушкин и Рылеев. Серия «Пушкин и его современники», вып. 3, 1905, стр. 75–80. Впоследствии Н. В. Измайлов в статье «К вопросу об исторических источниках „Полтавы“» («Пушкин. Временник Пушкинской комиссии», т. 4–5, 1939, стр. 438) пытался отрицать значение этого произведения Корниловича для истории создания «Полтавы», объясняя совпадение основных черт характера Мазепы у обоих авторов тем, что они пользовались одними и теми же источниками («История Малой России» Д. Н. Баятыш-Каменского, «Деяния Петра Великого» И. И. Голикова и др.). Однако доводы Н. В. Измайлова малоубедительны. А. С. Пушкин относился с большим доверием к исторической достоверности произведений Корниловича, тем более, что в других случаях он привлекал исследования Корниловича в качестве материала для своих художественных произведений. Если же Пушкин в «Полтаве» в ссылках на литературу не указал на это произведение Корниловича в качестве одного из своих источников, то это можно объяснить цензурными условиями того времени, ибо «Полтаву» (1828) Пушкин писал вскоре после разгрома декабристского движения.
59. Л. Модзалевский. Библиотека Пушкина. Новые материалы. Литературное наследство, №▫16–18, 1934, стр. 1000.
60. А. С. Пушкин, Полы. собр. соч., в 10 томах, Изд. АН СССР, т. VI, стр. 627.
61. А. С. Пушкин, Полы. собр. соч., в 10 томах, Изд. АН СССР, т. X, стр. 421.
62. А. С. Пушкин, Полы. собр. соч., в 10 томах, Изд. АН СССР, т. VI, стр. 756–757.
63. См. Б. Мейлах. Литературная деятельность декабриста Корниловича. Литературный Архив, т. I, М.-Л., 1938, стр. 418.
64. См. о классовой дифференциации сибирской деревни у Н. М. Дружинина: Государственные крестьяне и реформа Киселева, I. М.—Л., 1946, стр. 430–434.
65. Н. И. Тургенев. Опыт теории налогов. 3-е изд., М., 1937, стр. 69.
66. М. Рожкова. Экономическая политика царского правительства на Среднем Востоке во второй четверти XIX в. и русская буржуазия. М.—Л., 1949, стр. 44–48.
67. М. Рожкова, ук. соч., стр. 78–80.
68. А. Грумм-Гржимайло. 1) Декабрист А. О. Корнилович на Кавказе. Сб. «Декабристы на каторге и в ссылке», М., 1925; 2) Письмо А. О. Корниловича из Петропавловской крепости. Сб. «Бунт декабристов», Л., 1925; 3) Декабрист А. О. Корнилович. Сб. «Декабристы и их время», т. II, М., 1932.

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Поделитесь своими мыслями

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: