Г. Хоум

Генри Хоум, Лорд Кеймс (анг. Henry Home, Lord Kames; 1696 — 27 декабря 1782) — шотландский адвокат, судья, философ, писатель и сельскохозяйственный рационализатор. Центральная фигура шотландского Просвещения, основатель Философского общества Эдинбурга и активный участник Общество выбора (Select Society), его протеже в числе Дэвида Юма, Адама Смита и Джеймса Босуэлла.

Родился в «Kames House», между Эклсом и Бирхамом, Беруикшир, получил образование у частного учителя. Изучал юриспруденцию в Эдинбурге, был вызван в бар в 1724 году и стал адвокатом. Вскоре приобрел репутацию ряда публикаций по гражданскому и шотландскому законодательству и был одним из лидеров шотландского Просвещения. В 1752 году он был «поднят на скамейку», получив таким образом титул лорда Каме.

Хоум существенно расширил доказательную базу полигенизма. В своем нашумевшем сочинении «Очерки по истории человека» он писал: «Существуют различные виды людей, точно так же как существуют различные породы собак; мастиф отличается от спаниеля, как белый человек от негра, или лапландец от папуаса. Следует особо отметить при этом, что Америка не была первоначально заселена из какой-либо отдельной части Старого Света. Если основываться на предположениях классических авторов, то первые поселенцы открыли ее существенно позже, чем другие континенты.

Все расы имеют врожденные различия. Например, уже сам цвет негров делает предположительным их происхождение как другого вида нежели белых. Они питаются фруктами и кореньями, которые дико растут сами по себе, они нуждаются в самой минимальной одежде, и они возводят свои жилища безо всяких представлений о культуре. За пределами своей родины они производят впечатление жалких рабов, не способных ни мыслить, ни действовать самостоятельно. Каждый, кто наблюдал их со стороны, может легко придти к убеждению, насколько далеки их представления о свободе воли от европейских».

Лорд Кеймс был также еще крупным землевладельцем и фермером, активно пропагандировавшим и развивавшим новые методы в сельском хозяйстве. В соответствии с этим его расовые взгляды носили не отвлеченный умозрительный характер, а основывались на богатой практике скотовода и растениевода. Одним из первых в науке он обосновал устойчивость врожденных расовых признаков, каковые и обусловили деление человечества на расы, существующее с незапамятных времен. Он обосновал тезис о том, что способность к колонизации обуславливается «расовой энергией», которая, несомненно, ослабевает в результате метисации. В его высказываниях можно обнаружить начатки социал-дарвинизма, получившего распространение лишь во второй половине XIX века. Например, он утверждал: «Среди присущих человеку чувств наиболее значительное — чувство собственности. Это чувство возрастает по мере перехода от дикости к более высоким типам культуры. Стремление к собственности является матерью многих искусств. Без частной собственности промышленность была бы невозможной, а без промышленности люди навсегда остались бы дикарями. Из всех способов правления демократия — наиболее беспокойный.

Деспотизм, парализующий умственные способности и ослабляющий всякие порывы к деятельности, является крайней противоположностью последней. Смешанные способы правления, будь то монархические или республиканские, находятся посередине — они поощряют активность, нередко допускают ее избыток, сколько-нибудь опасный для правления. Демократия противоречит природе, поскольку весь народ находится у власти. Деспотизм противоречит природе в неменьшей степени, так как правление сосредоточено в руках одного человека. Республика или ограниченная монархия являются наилучшими формами государственного мироустройства, потому что в них каждый человек имеет возможность выполнить ту роль, которая предназначена ему природой».

Лорд Кеймс был чрезвычайно одаренным и всесторонне развитым человеком. Он писал научные трактаты по теории права, математике, метафизике, эстетике и истории становления социальных институтов. Но на наш взгляд, главной его заслугой является то, что он одним из первых в своих трудах предельно минимизировал влияние среды на формирование наследственных расовых вариаций. «Скажите мне, пожалуйста, каким образом холод может повлиять на низкий рост эскимоса и одновременно на большую величину его головы? И почему евреи севера Африки совершенно ничем не отличаются от европейских евреев, хотя живут в совершенно различных климатических условиях, а их современный вид напоминает древневавилонские изображения? Как все это объяснить?».

Еще с большей аргументацией Лорд Кеймс обосновывал и неизменность психических расовых характеристик: «С древнейших времен почти все народы мира верят в бессмертие души, но при этом все описывают ее позитивные и негативные свойства различными характеристиками. Получается так, что у всех народов душа разная изначально. Это лишний раз доказывает нам, что климат не влияет на глубинную суть расовых вариаций людей. Природный темперамент различных рас неизменен. Древние источники в совокупности с описаниями современных путешественников рисуют нам географически постоянно узнаваемую картину мира, в плане психических различий между расами».

Лорд Кеймс осуществил и еще один грандиозный революционный проект: тестирование степени правдоподобности Библии методами современных ему естественных наук. Его главный вывод состоял в том, что Бог создал одновременно в различных местах пары первых людей, которые и стали прародителями человеческих рас. «Готтентоты, Лапландцы и коренные жители Новой Голландии — наиболее глупые народы земли, так как они являют собой результат отдельного брутального творения». И только Адам «эволюционировал» до состояния современного «белого цивилизованного человека», в то время как пращуры других рас постепенно деградировали и превратились в «дикарей». Из-за чего произошли подобные трансформации, лорд Кеймс, не счел нужным объяснить. Однако в этом пассаже заключено зерно современной теории «инволюции», посредством которой исторический процесс развития органических форм рассматривается как нисходящий от первоначального совершенства.

Библиография 
1728Remarkable Decisions of the Court of Session
1732Essays upon Several Subjects in Law
1744Очерки по истории человека
1745Essay Upon Several Subjects Concerning British Antiquities
1751Essays on the Principles of Morality and Natural Religion
О нашей привязанности к объектам горя и страдания = Of our attachment to objects of distress
1758Historical Law-Tracts
1760Principles of Equity
1761Introduction to the Art of Thinking
1762Основания критики = Elements of Criticism
1774Наброски из истории человечества = Sketches of the History of Man
1776Gentleman Farmer
1781Loose Thoughts on Education

Генри Хоум (лорд Кеймс) [Это прочтение имени Home, которое можно считать традиционным. Однако иногда это имя произносят как «Хьюм».] принадлежит к блестящему созвездию теоретиков эстетической мысли, которых дала миру Шотландия XVIII века. Яркий талант, энциклопедическая образованность и разносторонняя деятельность на поприще таких разных сфер теории и практики, как эстетика и правоведение, философия и сельское хозяйство, педагогика и литературная критика, были свойственны этому колоритному общественному деятелю и мыслителю. Одно время он был верховным судьей Шотландии, а писатели и поэты его родины знали его как внимательного и отзывчивого мецената искусств. Он размышлял над таким чуждым полету духа вопросом, как осушение болот, и стал душой знаменитого кружка просветителей, который сложился к началу второй половины столетия в «шотландских Афинах» — Эдинбурге. У него были тесные творческие контакты с Френсисом Хатчесоном, Томасом Ридом, Давидом Юмом, Адамом Смитом, Джеймсом Битти и Хьюджем Блейром. Сам сильно интересовавшийся теорией литературы, А. Смит называет Хоума «предводителем» всей этой группы: The master of us all. И так оно и было, несмотря на то, что Хоуму не хватало свойственной Смиту силы аналитического мышления, а его литературный талант был бледнее, чем у Юма. В 1769 г. Генри Хоум стал президентом Шотландского философского общества. Юм, который на полтора десятка лет был моложе Хоума, советовался с ним по вопросам эстетики и истории литературы, хотя в вопросах теории познания, наоборот, больше прислушивался к своему юному приятелю его маститый покровитель, в то же время решительно отвергавший взгляды Юма в вопросе происхождения моральных принципов.

Из-под пера Хоума вышло свыше дюжины книг по самым разным проблемам, адресованных очень разным категориям читателей. Но наиболее длительное воздействие на публику среди них оказала толстая книга, напечатанная в Эдинбурге в 1762 г. и озаглавленная «Elements of Criticism», что будет, пожалуй, правильнее всего пере вести на русский язык как «Основания эстетической критики», ибо в ней речь шла не только о литературе, но также, хотя и в меньшей степени, о скульптуре, живописи, музыке и архитектуре [Конкретной литературной критики в этой книге сравнительно мало, так что можно сказать, что «внимание лорда Кеймса больше устремлено на „основы“ — the elements, чем на „критику“ — the criticism» (W. J. Hipple, The beautiful, the sublime and the picturesque in the 18-th century British aesthetic theory, Carbondale, 1958, p. 118).]. Сочинение это выдержало пять прижизненных изданий, в третье (1765) из которых автор внес несколько дополнений; дважды было оно переиздано и вскоре после смерти Хоума, происшедшей в 1782 г. «Основания критики» заметно способствовали становлению художественного вкуса в Шотландии XVIII в., в Англии они стали чуть ли не настольной книгой, а в Северной Америке по подсчетам библиографов в общей сложности были потом перепечатаны 31 раз. Все же можно считать, что в течение последних полутора столетий «Основания критики» оказались в забвении, и литературоведы XIX века иногда лишь бегло упоминали имя лорда Кеймса среди тех гораздо более, чем он, известных эстетиков, которые, дескать, «спутали» прекрасное с целесообразным.

Но ныне к Генри Хоуму снова пробудился интерес, и прежде всего — именно как к эстетику. Только в 60-х гг. XX в. появилось о нем около десятка английских и американских диссертаций. Их авторы пытаются понять ту действительную роль, которую он сыграл в английской и шотландской эстетической мысли классического ее периода. Впрочем, отчасти интерес к Хоуму косвенно стимулирован повышенным вниманием в наши дни к философскому творчеству Локка и Юма и ко всему тому, что их окружало и испытало на себе их воздействие.

Генри Хоум как теоретик культуры и эстетик сформировался в определенном духовном климате, полном резких противоречий. И когда он подчеркивает насыщенность антитезами благодатных для искусства тем социальной жизни, указывает на дисгармонию в современной ему художественной литературе, драматургии и публицистике или делает замечания о сильном воздействии, оказываемом на зрителей контрастными ситуациями на живописных полотнах, он — вполне сын своего времени. В английском искусстве тех лет многие из социальных противоречий эпохи аккумулировались в виде антиномии между фактической устоявшейся художественной практикой классицизма и складывающейся новой эмпирико-индуктивной эстетической теорией психологического реализма. Авторитету Расина стала на пути слава Шекспира. Сам Хоум был воспитан в традициях классической цицероновской риторики, на которой основывались широко распространенные в то время учебники Чарльза Гилдона и Эдмунда Керля (Curll), и когда он рассматривает лингвистическую, психологическую и собственно эстетическую стороны ораторского искусства, то движется в рамках категорий, которые сложились, кроме Цицерона, у Лонгина и Дионисия Галикарнасского. Но тот же Хоум выступил против классицизма, и на знамени, под которым он идет в бой, написано имя: Шекспир.

Английское искусство середины XVIII в. представляло собой многослойную картину. До конца второй трети столетия классицистская эстетика была наиболее авторитетной в стране, и в архитектуре и устройстве интерьера господствовали строгие классицистские вкусы братьев Адам.

Умерший в 1744 г. Александр Поуп оставил после себя целую школу сторонников картезианского и просветительского рационализма, трагедии французских классицистов завоевали лондонскую и эдинбургскую сцену. По рационалистически уравновешенное искусство прославленных мастеров старого вкуса оказалось в соседстве с яркими образами не односторонне «очищенных» и «упорядоченных», но куда более реальных в их противоречивых и психологически убедительных метаморфозах человеческих страстей. Усиливается шекспировское влияние в драматургии, развивается сентиментальная буржуазная драма, под воздействием шедевров Свифта появилось сатирическое бытописательство. Уильям Кент и Чамберс создали новый естественный и полуромантический стиль английского парка.

Попытки теоретиков свести это пестрое многообразие к чему-то целостному нашли свое отображение в полемических статьях знаменитого журнала «Спектейтор» («Зритель»), где чувственно многообразные характеристики полезного, приятного, прекрасного и добродетельного в результате их рационалистической обработки «подталкивались» Аддисоном к искомому будущему единству. Степень, в которой это единство достигалось, не может быть верно определена и оценена без учета того проникающего воздействия, которое исходило от философских сочинений Локка, Беркли, Рида и Юма и перекрещивалось с теоретическими влияниями со стороны доктрин кембриджских платоников и античных авторитетов. В особенности сталкивались все эти разные составляющие в эстетических построениях Хоума, и именно в его труде наиболее тесно переплелись воедино мотивы сенсуалистической теории познания и ассоцианистской психологии, свойственные эмпирической части этого в целом довольно пестрого духовного конгломерата. Можно сказать, что своеобразие Генри Хоума как теоретика состояло в том, что он попытался сплавить воедино гносеологию Локка и психологию Юма, использовав этот сплав в качестве теоретической базы для своей эстетической теории. Здесь свой парадокс, ибо Локк не интересовался эстетикой и даже крайне пре небрежительно писал о собственно художественном воспитании. В учении о познании Хоум последовал в основном указаниям материалиста Локка. Но когда Хоум столкнулся с потоком разнородных факторов художественной действительности, он, не отказываясь от Локка, стал искать средства их генерализации в юмовском ассоцианизме и сразу же затем попытался выявить и их рационалистический знаменатель.

Рассуждения Хоума об интуиции отчасти напоминают взгляды лидера шотландской философской школы Рида, но считать его «предтечей» этой школы, как это делает Хипл, было бы преувеличением.

Английская эстетика XVIII века представлена яркой плеядой выдающихся талантов, а Хоум был в самом ее средоточии, находясь в интенсивном духовном общении со всеми другими ее творцами. И если бы мы поставили перед собой задачу детальнейшей констатации всех линий и витков возникших при этом взаимовлияний и опосредствований, нам пришлось бы сопоставлять и сравнивать Хоума не только с Юмом и Локком, а также Хатчесоном, но и с Шефтсбери, Аддисоном, Бейли, Джерардом Бёрком, Свифтом, Хоггартом, Рейнольдсом (Reynolds). От сопоставлений отказываться, конечно, не следует, и сравнительный анализ помогает выявлению того ценного и оригинального, что внес в эстетику Хоум. Но решают все же не сравнения, ибо, если Хоум иногда и говорит в принципе то же самое, что и некоторые другие из перечисленных теоретиков и практиков искусства, он высказывает это зачастую в более яркой и отчетливой, чем они, форме, а учесть это ради точной оценки новаторства Хоума и воссоздания верной историко-эстетической перспективы не менее важно, чем извлечь все, что удается, из применения компаративистского метода.

К. Гильберт и Г. Кун в своей известной «Истории эстетики» (1939) аттестуют Хоума как всего лишь «верного последователя школы внутреннего ощущения» [К. Гильберт, Г. Кун. История эстетики. М., 1960, стр. 261.], но если его и можно назвать чьим-то «последователем», то только Джона Локка, хотя, прилагая его сенсуалистическую эпистемологию и эмпирическую психологию к теории искусства и эстетике, Хоум кое-что заимствует и у других предшественников или современников. Как и Хатчесон, он считает, что эстетические чувствования (эмоции), в отличие от страстей (аффектов), свободны от интереса, а красота форм — это единственная подлинная красота. Как и Юм, он ставит исследование наших переживаний прекрасного в зависимость от действия ассоциативных принципов. Сопоставления подобного рода придется сделать еще не раз, при полном сознании того, что главный путь выяснения категориальной конструкции Хоума в ее целостности состоит не в этом, а в прослеживании основного хода его эстетической мысли в ее самостоятельности и своеобразии.

Большой интерес эстетика Хоума представляет для нас именно с точки зрения ее связи с выдающимися философскими построениями Локка и Юма. Она лежит как бы на их пересечении, хотя, разумеется, как только что было сказано, далеко не все в ней может быть объяснено через классическую английскую философию XVIII в. Сам Хоум как философ — фигура не яркая и, конечно, не оригинальная. Он верил в деистического бога и божественное провидение, но соединил эту свою веру с просветительскими идеалами, переформулированными им в ключе британского либерализма. Он «чуть ли не религиозно верил в труд и промышленную деятельность» [William С. Lehmann. Henry Home, Lord Kames, and the Scotish Enlightenment. A Study in national Character and in the History of ideas. The Hague, 1971, p. 132.], и отсюда его интерес к вопросам прикладной науки, ремеслам и сельскому хозяйству, как бы воспроизводящий mutatis mutandis на шотландской почве те идеалы, которыми вдохновлялись организаторы и ведущие авторы знаменитой французской «Энциклопедии», начиная от Даламбера, Гольбаха и Дидро. Оригинален же Хоум тем, что, в отличие от Локка, не создавшего своей эстетической системы, он показал, какие возможности дает Локков материализм для ее построения. Он использовал многое рациональное и из исканий Юма, который в эстетике шел от агностицизма к антиагностическим концепциям. Сопряжение Локковых и юмистских мотивов в едином учении было достигнуто Хоумом не наилучшим образом, но и любой другой вариант их соединения не устранил бы некоторой доли эклектизма, неизбежной при попытках непротиворечивого примирения этих двух столь разных по духу воззрений, хотя второе исторически возникло на основе перетолкования результатов первого из них.

Метод соединения, к которому прибегает Хоум, как раз исходит от Локка. Это — метод индуктивно аналитический, так что, как выразился один из комментаторов, в результате его применения возникает «эстетика снизу» [W. Neumann. Die Bedeutung Home's für die Aesthetik und sein Einfluss auf die deutsche Aesthetiker. Halle, 1914, S. 41]. Но это далеко не все, что об этом методе нам потребуется сказать. Пока же продолжим сопоставление Хоума с Локком в других отношениях.

Первые две и XV главы «Оснований критики», а также «Приложение» к книге, разъясняющее значение употребляемых Хоумом терминов, особенно движутся в русле идей философии Локка. Он при мыкает к Локку и тогда, когда пишет о «достоинстве человеческой природы», насчет которой «внешние признаки страстей явно доказывают, что человек по своей природе создан открытым и искренним», способным подчинить свои страсти голосу разума и совести. Впрочем, Хоум в большей степени, чем Локк, подчеркивает социальную структуру человеческой природы, и — возможно, под влиянием Монтескье — он пытливо интересуется проблемами отношения человека и общества, развития социальных учреждений и законами истории. Из сенсуализма Локка и его учения о первичных и вторичных качествах как фундаментальных теоретико-познавательных предпосылок исходит Хоум, когда очерчивает отправные пункты своей эстетики. Эти предпосылки используются им, например, при переходе от первичных страстей к вторичным, производным, что он иллюстрирует речью Антония из шекспировского «Антония и Клеопатры». На них он опирается и при анализе процесса вызывания новых эмоций вторичными фантастическими представлениями (в 7 разделе I части II главы он именует таковые ideal presence, то есть «идеальными образами»).

Трудности и колебания, которые испытывал Локк в своем учении об идеях, невольно, чуть ли не на манер кальки, переносятся Хоумом и на эстетические проблемы.

Хоум заявляет, что «приятное и неприятное суть качества воспринимаемых нами предметов; сладостное и мучительное — это качества ощущаемых эмоций; первые присущи самим предметам; вторые существуют в нашем сознании». Соответственно эстетические переживания субъективны, и «предмет красив именно потому, что кажется таковым зрителю». Но, как и в случае Локковых идей вторичных качеств, мнение о полной субъективности эстетических эмоций сразу же обнаруживает свою сомнительность. По крайней мере «красотою некоторых предметов мы всецело обязаны природе» и у прекрасного имеется объективная подоплека. А поскольку понятие абсолютной красоты (о нем разговор еще впереди) у Хоума ex definitione опирается на идеи как первичных (формы, размеры, движение), так и вторичных (цвета) качеств, то объективное и субъективное в нем перемешиваются очень сложным образом.

Абсолютная красота переживается не только как особенная сладостная эмоция, но прежде всего и как просто приятное чувство, вызываемое вторичными и первичными качествами. Вторичное качество цвета приписывается иногда Хоумом самому объекту даже более определенно, чем это делал Локк: «…строго говоря, эмоцию рождает не окраска, но окрашенное дерево, не отвлеченно рассматриваемая форма, но именно форма дерева». Но в других случаях — видимо, под влиянием Юма — Хоум толкует идеи вторичных качеств субъективно. Он был не настолько искушен в философии, чтобы уверенно разобраться во всех этих хитросплетениях, которые неоднозначностью употребляемых им формулировок сам же усложнил. И когда так называемая «относительная» красота оказывается у него одновременно и объективной, поскольку она «заключена в отношениях между объектами», и субъективной, поскольку сводится Хоумом к переживаемому субъектом отношению полезности, он тем более рассуждает в вопросах философского обоснования эстетики уже не очень уверенно.

Это видно, например, из соображений Хоума насчет того, что «многие эмоции имеют сходство со своими причинами». Он применяет термин «сходство» еще менее определенно, чем Локк. «Сходство», по его мнению, имеет место и тогда, когда «движение неспешное и равномерное действует приятно и успокоительно» (но к движению нас побуждают, наоборот, и предметы отвратительные), и тогда, когда, согласно общему закону природы, приятные причины вызывают приятную эмоцию, а причины неприятные — неприятную, хотя характер приятности ощущения и тонкой эмоции красоты далеко не один и тот же. «Сходство» далеко не всегда означает внешнюю похожесть вещей, и сам Хоум в XVIII главе удачно замечает, что «сходные причины могут порождать несходные следствия; а несходные причины — вызывать следствия сходные. Так, великолепное здание отнюдь не похоже на героический поступок, однако вызываемые ими эмоции сходны.

Еще яснее мы ощущаем это сходство в песне, когда музыка гармонирует с выраженными чувствами; между мыслью и звуком сходства нет; но между эмоцией, рождаемой нежной и патетической музыкой, и той, какую вызывает в нас жалоба несчастного влюбленного, сходство самое близкое». Ассоциации могут такое сходство значительно усилить.

Так образуется благоприятная почва для восприятия Хоумом ассоциативных принципов гносеологии Юма, — но не его программного скептицизма, от которого Хоум определенно отмежевывается; материализм берет у него верх над агностицизмом в подавляющем большинстве случаев. Он отвергает берклианство и убежден, что «природа вынуждает нас доверять нашим органам чувств, а их свидетельство делает существование внешних предметов абсолютно достоверным».

Как это видно из содержания второй и многих других глав книги, Хоум полностью воспринял учение Юма об ассоциативном механизме переходов от представлений к душевным волнениям (эмоциям), от одних эмоций к другим, а затем и к объективно нацеленным волнениям желаний (только такие эмоции Хоум называет страстями). Юм особенно был важен для Хоума при построении его эстетики, потому что внимание Юма было обращено не столько на анализ понятий науки, сколько именно на рассмотрение впечатлений и переживаний в психологии чувств, хотя, как раз в отличие от Юма, Хоум убежден в возможности построения рациональной и строгой эстетической теории. Поэтому и метод Хоума не есть всего лишь продукт «химического взаимодействия» методов Локка и Юма, но представляет собой своего рода их «гибридизацию» с рационализмом. Сам он называл свой метод «рациональным критицизмом», а в XV главе мы найдем даже одну из ранних попыток семиотического исследования эмоций и выяснения роли языка в передаче эмоций от одних людей другим. Начиная обычно с анализа, Хоум в реализации своего метода переходит затем к синтезу, что видно, например, из содержания XVI и XVII глав книги. Вот почему иногда называют метод Хоума «ньютоновским» [См.: Helen Whitcomb Randall. The critical Theory of Lord Kames. — «Smith College Studies in modern Languages», vol. XXII, 1940–1941, N 1–4, Northampton Mass., 1944, p. 24.], и если так его можно называть, то только по этой причине.

Но именно в аналогии с Юмом Хоум предваряет анализом эмоций всякого рода изучение собственно эстетических переживаний. В этом смысле он занялся «переводом» законов и понятий психологических ассоциаций на законы и категории эстетические. Через «новизну», «разнообразие», «сходство» и «контраст» он идет к «относительно прекрасному» и «возвышенному» (несмотря на то, что в структуре его книги порядок глав местами прямо противоположный). Интересно, что Хоум считает ассоцианистским также и принцип порядка и предпочитает все-таки употреблять не юмовский термин «association of perceptions», но Локковы термины «succession» и «train», то есть «последовательность» и «вереница» идей (например, когда он рассматривает фигуры речи), что как раз более подходит для эстетики. К сожалению, прилагая механизм ассоциаций к эстетическим оценкам и критике, Хоум не использовал достижений материалиста Гартли. Но не надо думать, что единственный источник учения Хоума об ассоциациях это — Юм: об ассоциациях писали и Хатчесон и Хогарт, но первый, следуя в этом вопросе за Локком, делает ассоциации ответственными лишь за необоснованные и странные эстетические положительные и отрицательные пристрастия, и он пишет о «случайном внешнем соединении идей» и «случайных идеях» [См.: Френсис Хатчесон, Давид Юм, Адам Смит. Эстетика.]. Второму же помешало незнание им философии, и его тезис туманен.

Сильно повлиял Юм на Хоума и в учении о симпатии, хотя и в этом случае надо иметь в виду, что не только Юм пропагандировал это учение на Британских островах. Для Хоума «симпатия» — это общий принцип человеческих коммуникаций, и, подчеркивая, что альтруизм (в буквальном виде этого термина у Хоума нет) в конечном счете восходит к эгоизму, а симпатия эгоизму не только не противоречит, но, наоборот, содействует, он оказывается опять ближе не к Юму, а к Локку.

Но, конечно, он использует именно мысли Юма, когда надеется прямо из самих особенностей образования ассоциаций вывести некоторые законы эстетики. Так, «человеку приятно, когда представления у него сменяются с определенной скоростью, но также и с определенным разнообразием», а частое повторение одного и того же цвета или звука, ведущее к образованию однообразных ассоциаций, «неприятно». Законы ассоциирования служат Хоуму критерием при оценке степени совершенства внутренней структуры литературных произведений.

Оригинально трактует Хоум в ходе анализа процесса образования эстетических чувств роль «привычки» — одной из главных категорий Юма. Юм не проводил никакого специального различия между «custom» и «habit» — двумя английскими терминами, обозначающими в своих основных значениях то, что по-русски называют «привычкой». Хоум проводит между этими терминами различие по принципу разграничения между объективным процессом и его субъективным результатом: «custom» — это частое повторение некоторого действия или события, ставшее обыкновением, a «habit» — образовавшееся под воздействием такого повторения привычное ожидание новых повторений. Затем Хоум переносит данное различие на почву эстетики и устанавливает, что появление субъективной привычки может коренным образом изменить характер прежней эстетической эмоции: «…природные приятные или неприятные свойства привычка часто превращает в их противоположность». Но продолжение повторений (custom) может привести к новому переходу в противоположность, ибо длительная привычка (habit) приводит к пресыщению. Однако и на этом метаморфозы эстетических чувств не оканчиваются. Когда люди достигают преклонного возраста, им делается неприятным всякое отклонение от ранее установившихся привычек и закрепившихся стереотипов оценок: происходит, можно сказать, третье отрицание, и то, что обесценивалось пресыщенностью, представляется теперь вновь дорогим и эстетически значительным.

Можно сильно сомневаться во всеобщем характере намеченной Хоумом схемы приключений эстетической эмоции под влиянием обыкновений и привычек, но нельзя отказать ему в тонкости некоторых его наблюдений, особенно насчет соотношения родовых и индивидуальных привычек эстетического восприятия, где данный вопрос сплетается с проблемами изменения вкусов и нравов, образования и исчезновения моды, относительности представлении о «естественности» и другими.

Но совсем не по Юму ищет Хоум абсолютную красоту «саму по себе», и принципиальное его отличие от шотландского скептика лежит в более широкой, чем собственно эстетическая, плоскости. Сочинение Хоума и в особенности концовка книги дышат убеждением в достоинстве человеческой природы и верой в человеческий разум. Сразу чувствуется то, что книгу Хоума пронизывает лейтмотив уверенной в себе теоретичности. Идеал нашего автора — не расплывчатость и переливы чувств, но строгая наука об этих чувствах, их движениях и трансформациях. Можно сказать, что Локк побеждает Юма, если бы было позволительно забыть о самостоятельности мышления Хоума, остающегося при всех его неявных ссылках на авторитеты самим собою. Побеждает дух реалистического видения мира.

В теоретикопознавательных и психологических основаниях эстетики Хоума столкнулись, заметим, не только Локк и Юм. Произошла и своеобразная конфронтация локковских и берклианских эпистемологических мотивов. Она возникла у Хоума в вопросе о структуре художественных обобщений. Он занял здесь компромиссную промежуточную позицию: в собственном смысле слова разъясненная Локком «способность к абстракциям дана человеку только для рассуждения» в теоретических вопросах, а в поэзии и вообще искусстве «общих понятий не существует» и правомерны описанные Беркли репрезентативные абстракции конкретно образного характера.

И теперь — о проблеме врожденных идей. Здесь позиция Хоума в отношении его к Локку и различным его противникам наиболее, пожалуй, примечательна. Установилась прямо-таки прочная традиция изображать Хоума сторонником учения о врожденных идеях в эстетике. Об этом пишут и в специальных статьях и в энциклопедических словарях. Но в доказательство чаще всего приводят ссылки из сочинения Хоума «Essays on the Principles of Morality and Natural Religion» (1751), прямого отношения к эстетике не имеющего. Как же обстоит дело в его главном эстетическом труде? Ссылаются и на этот труд, привлекая для характеристики взглядов автора как якобы сторонника теории врожденных идей его высказывания об источнике чувствований прекрасного, возвышенного и комического, и Юм, скорее всего, признал бы эти высказывания за искомое доказательство. Но вправе ли так поступить мы? Мыслитель пишет, что влечение к составляющим абсолютной красоты, вероятно, «заложено в человеке изначала», существует «врожденное тяготение» к возвышенному и совершенному, врождены и чувства величественного и смешного. По уже рассуждения Хоума об одинаковости связи страстен с их внешними проявлениями свидетельствуют о признании им не врожденных идей, а некоторых одинаковых у всех нас психофизических механизмов, существование которых в принципе, например, в своих педагогических сочинениях, принимал и Локк. Сознанием естественности и всеобщности наружных способов выражения страстей, пишет Хоум, «мы не обязаны опыту; мы устроены так, что имеем в том внутреннее убеждение; человек может переселиться на противоположную сторону земного шара, и все-таки по привычным признакам он распознает страх среди своих новых соседей с той же легкостью, что и дома». Здесь речь идет об опыте индивидуальном.

Следуя Локку, Хоум исходит из существования у человека общих природных задатков, а наличие врожденных идей отвергает, о чем он заявляет со всей прямотой, правда, уже не в локковской, а в юмовской терминологии. «…Врожденных идей не бывает. Если не может быть врожденного первичного восприятия — а это очевидно, — то и идея, или вторичное восприятие, также не может быть врожденной». И когда Хоум рассуждает, что всем нам «свойственно влечение к пропорциональности, а также к правильности, порядку и пристойности», а если у кого все-таки обнаруживается отсутствие вкуса, то оно «неизлечимо», он имеет в виду наличие или отсутствие в нашем сознании установок, которые определяются склонностями, предрасположенностями и способностями, присущими человеческой природе. Эти установки не находятся в каком-то принципиальном разрыве с индивидуальным опытом, наоборот, они могут быть поддержаны им, закреплены и усилены в смысле так называемого филогенетического a priori, существование которого признавал Энгельс. Поэтому мыслитель считает, что «прирожденный хороший вкус… должен быть развит образованием, размышлением и опытом…». Прирожденный — значит заложенный в нас самой природой, а если Хоум ссылается здесь также и на бога, то для деиста эта ссылка равнозначна упованию опять же на мощь природных начал, положенную богом к их свободному и ничем не сковываемому развитию.

Неясность в этот вопрос вносит вполне, казалось бы, естественная параллель с Хатчесоном, который до Хоума, «следуя за г-ном Локком, отбросил необоснованные мнения о врожденных идеях» [Френсис Хатчесон, Давид Юм, Адам Смит. Эстетика] в теории познания, а в своем учении о моральных и эстетических чувствах придерживался противоположной позиции: «внутреннее чувство не предполагает врожденных идей» [Френсис Хатчесон, Давид Юм, Адам Смит. Эстетика] внешнего опыта, но само оно могло бы быть врожденным. У Хоума, однако, здесь не видно перехода к противоположной точке зрения. Он, видимо, более верно, чем Хатчесон, почувствовал подлинный дух Локковой гносеологии, согласно которой именно отсутствие врожденных идей предполагает тот факт, что «способность к рассуждению настолько свойственна нашей природе, что ясные выводы, так сказать, напрашиваются сами собой. Мы обладаем как бы инстинктивным знанием истины, которая всегда наиболее приемлема для ума, и ум воспринимает ее в ее природной и нагой красоте» [Джон Локк. Педагогические сочинения. М., 1939, стр. 295.]. Уроки картезианского рационализма не прошли для Локка и Хоума бесследно. С другой стороны, принцип эмпиризма побудил Локка к выводу о значительном разнообразии инстинктивно укорененных в людях их индивидуальных способностей и наклонностей, но это для своей эстетики не использовали ни Хатчесон, ни Хоум.

У читателя может создаться впечатление, что Локком, Хатчесоном и Юмом теоретические источники Хоума ограничиваются. Но это не так, что все более обнаруживается, по мере того как от теории познания мы приближаемся к самой эстетике. Главный отправной пункт для Хоума именно в эстетике — конечно, Хатчесон. Но не только. Многое почерпнул для себя Хоум непосредственно из обсуждения соответствующих вопросов Аддисоном в «Радостях воображения» (№ 421) и других его очерках в «Спектейторе». Внимание Хоума привлекли к себе исследования Э. Бёрком эстетических объектов и А. Джерардом — эстетических чувств, то есть тех же самых феноменов, но уже с их субъективной стороны. Современник Хоума, автор напечатанного в 1756 г. в Эдинбурге «Опыта о вкусе», Александр Джерард разделил эстетическое «внутреннее чувство» Хатчесона на шесть частных чувств — прекрасного, возвышенного, нового, подражательного, гармонизирующего и смешного. Особенно близки друг к другу многие высказывания Джерарда и Хоума о прекрасном и возвышенном. Что касается Хатчесона, то имеется и такое мнение: «…вполне возможно, что несогласие с Хатчесоном и было первым стимулом (Anstob) к написанию данного труда» [W. Neumann, Op. cit., S. 13.] Хоумом. Тут имеется в виду спор его с Хатчесоном по поводу эстетического воздействия геометрических форм и о сущности относительной красоты.

Какова архитектоника «Оснований критики» Хоума? Структура этой трехтомной монографии при первом ознакомлении с ней пробуждает недоумение и даже вызывает нарекания. Уж очень она кажется похожей на столь нередкое для XVIII века смешение самых разных проблем в одном и том же опусе: тут и философия, и риторика, и литературная критика, и фонетика. И очень много психологии. Появляется желание упрекнуть автора в излишних отступлениях, отсутствии последовательности в расположении глав и даже в полной хаотичности, диссонирующей с четко намеченной во Введении программой.

Эти упреки нетрудно конкретизировать. Бросается в глаза, что в ряде отношений IX глава примыкает к I, а вытекающие из нее практические выводы находят свое применение только в XVIII главе, последняя же примыкает к XVI главе. III глава дополняется X; VI по контрасту связана с XIV главой, а VIII с XIII. Кроме того, от упомянутой XIV главы идет по содержанию прямая связь к VIII главе. Эти смысловые «мостики», действительно, имеют место, но опирающееся на них обвинение все же есть плод только первого впечатления.