Ю. В. Бондарев

Юрий Васильевич Бондарев (15 марта 1924) — русский писатель. Герой Социалистического Труда (1984), лауреат Ленинской (1972) и двух Государственных премий СССР (1977, 1983).

Юрий Бондарев принадлежит к тем писателям, полный смысл и значение творчества которых проясняются лишь с течением времени и в контексте общего поступательного движения литературы. Подлинный масштаб его дарования открылся нам в его произведениях последних лет, где вопросы «вечные», встающие и перед каждым мыслящим человеком нашего времени, оборачиваются самыми актуальными проблемами сегодняшней духовной жизни. Сейчас Бондарев ищет и находит язык, чтобы говорить с целым миром о надеждах и устремлениях человека, о его достижениях и заблуждениях. Художник искусства беспокойного, тревожащего, он обращается к современникам от имени своего поколения, в судьбе которого черпает истины о Человеке.

«Видимо, каждый неравнодушен к своему поколению и хочет напомнить о нем с ревнивой любовью», — писал Бондарев в статье «Моим читателям» (1975), и вот отсюда-то и ведет начало его путь к литературному творчеству. Не просто наличие тетрадки с несколькими рассказами — у кого таких тетрадок не было, а непреходящее ощущение того, «что возвращаю в жизнь тех, о которых никто ничего не знает и о которых знаю только я, и только я должен, обязан рассказать о них все» (там же) — из сознания этого рождались первые повести о войне — «Батальоны просят огня» (1957) и «Последние залпы» (1959). Тот, кто способен воссоздать события прошлого большой исторической значимости, берет на себя тяжелую ношу гражданской ответственности, ибо становится выразителем народной памяти.

Но если бы одно только это — понимание ответственности перед фронтовым братством — побуждало к писательству бывшего лейтенанта артиллерии Бондарева, демобилизовавшегося из армии в 1945 году после второго ранения (первое — под Сталинградом в 1942 году), мы имели бы в его лице первоклассного писателя баталиста, выполняющего святой и великий долг. Однако со временем все сильнее будут увлекать Бондарева проблемы еще более масштабные — проблемы «равновесия прекрасного мира».

О философской сущности его таланта не только критики или проницательные читатели — сам писатель «догадался» не сразу. Но «неожиданности», которые, как правило, несет каждая новая веха его творчества — именно от этой, поначалу скорее всего подсознательно почувствованной им своей задачи — осмыслить главные закономерности движения современного мира, места и назначения человека в нем.

Талант и мироощущение Бондарева драматичны, иногда трагичны. Сохранение «равновесия» в мире при стремительности движения процесса общественного развития в наш век не может проходить безболезненно. Родовые муки истории естественны, но при всем том это тяжкие муки. Они-то более всего и занимают писателя, хорошо понимающего, что философия исторического оптимизма отнюдь не исключает признания всех сложностей хода истории и трудности их постижения.

Смелое, даже «своенравное» дарование Бондарева не сразу проявилось в теперешнем его выражении. Вернувшись с войны в Москву (Бондарев родился в 1924 году в уральском городке Орске, в семилетием возрасте переехал с родителями в Москву и с тех пор считает ее своим родным городом), будущий писатель некоторое время учился на курсах шоферов, затем на подготовительном отделении авиационно-технологического института, думал о поступлении во ВГИК и только в 1946 году поступил в Литературный институт им. А. М. Горького, где занимался в семинаре К. Г. Паустовского. Первые его рассказы (они публиковались в периодике и составили сборник «На большой реке», 1953) на фоне написанного позднее воспринимаются лишь талантливой попыткой творчества. В художественном мире Бондарева уровень их оказался несоизмеримым со всем последующим. Они интересны прежде всего как своего рода «заявка на будущее», как свидетельство цельности его творческой личности.

В цитировавшейся выше статье «Моим читателям» писатель вспоминает, каких огромных усилий стоило ему создание первой повести — «Юность командиров» (1952–1955). Усилия эти, как понятно теперь, относились не только к самому процессу работы над ней. Это был момент самоопределения, разведка направления всего своего дальнейшего пути. Смутно брезжившая у начинающего автора догадка о том, что его удел и его успех будут связаны с широкими обобщениями, что его дар есть дар глубинного анализа человеческой души в сочетании с проблемами философского порядка, впервые нашла конкретное выражение в повести «Батальоны просят огня» (1957). Но идейно-образный строй «Юности  командиров» тоже примечателен в этом смысле.

Попробуем отвлечься от «строительных лесов», какими видятся нам теперь многие сюжетные линии повести, лирические отступления, бытовые реалии, — перед нами предстанет довольно необычное для литературы тех лет здание, отдаленно напоминающее архитектуру будущих произведений Бондарева. Пропорции, соотношения характеров в этой ранней повести словно бы предназначены для более весомого содержания. Так, в характере Бориса Брянцева, наделенного чертами прирожденного лидерства, гибельно опасного честолюбия, угадываются черты не только Иверзева («Батальоны просят огня») или Дроздовского («Горячий снег»), но есть и как бы предощущение одного из сложнейших образов нашей литературы — Ильи Рамзина («Выбор»). Мы непременно уловим общность внутреннего мира Алексея Дмитриева с натурой Никитина («Берег»), а только мелькнувший в памяти Бориса комвзвода Сельский напомнит нам о Кузнецове («Горячий снег») и Новикове («Последние залпы»), почудится даже неким предвестником Княжко («Берег»). Драку в новогоднюю ночь в «Юности командиров» трудно не соотнести с эпизодом у Балчуга из романа «Берег», а вкрапленные в повествование неразвернутые фронтовые воспоминания его героев, конечно, еще не обещают структуру позднейших романов, но воспринимаются теперь как намекающие на ее возможность…

Здесь нет еще и в помине тех философских поединков, которые станут отличительными для романов Бондарева 70-х годов, но начало диалогичности, как непременного атрибута его прозы, несущего глубокую социальную нагрузку, — тут. Нет умудренности, нет еще сознательной «тяги к глобальности», характерной для зрелого Бондарева, но суть главных задач, к которым подступало наше искусство, уже предчувствуется им. Писатель, выражающий передовое мировоззрение своей общественной формации, прозревает как острейший вопрос нашего века столкновение индивидуалистического и общественного начал как важнейших категорий общественного сознания. В характерах двух главных героев «Юности командиров» — Брянцева и Дмитриева, в дневнике Виктора Зимина, в поступках капитана Мельниченко намечены перспективы этих будущих размышлений автора.

Вчитайтесь в эту повесть — никогда больше не будет в книгах Бондарева такой светлой атмосферы радости бытия, молодого счастья, любви, надежд, хотя персонажи ее только что вышли из кровавой купели войны. «Юность командиров»… И как сурово, жестко, словно бы по-уставному, прозвучало название следующей повести — «Батальоны просят огня».

Знаменитая и знаменательная повесть, первое собственно бондаревское произведение. И одно из первых истинно новаторских в нашей литературе произведений о Великой Отечественной войне. О «Батальонах» говорили и спорили, пожалуй, не меньше, чем в наши дни о романе «Выбор». Думается, точнее всех о высочайшей достоверности изображения войны в «Батальонах» сказал Олег Михайлов: «Кажется, жизнь отстранила автора и заговорила сама тем языком, который не только „литература“, но больше, чем „литература“. Иными словами, искусство и документ, образ и намять, фантазия и пережитое соединились здесь нерасторжимо, чтобы дать в итоге нечто новое, до конца не укладывающееся в понятие „художественное произведение“…<abbr title="Олег Михайлов. Юрий Бондарев. М., «Советская Россия», 1976, с. 43."><sup>1</sup></abbr> Это высшая, по отнюдь не завышенная оценка мастерства писателя. „Внимание, Бондарев!“ — в такой броской журналистской манере была названа в зарубежной критике одна из статей о „Батальонах“ <abbr title="См.: Е. Горбунова. Юрий Бондарев. Очерк творчества. М., «Советский писатель», 1981, с. 106."><sup>2</sup></abbr>».

Со второй половины 50-х годов начинался новый этап освоения нашей литературой темы войны. Писатели так называемой «второй волны», писатели-фронтовики, вернувшиеся с полей сражений, такие как Астафьев, Богомолов, Быков, К. Воробьев, Носов, поражали читателей и критику умением передать обжигающую правду войны необычными конфликтами, новыми художественными средствами. Эти писатели принесли с фронта многие драго-цепные подробности взаимоотношений между личностью и Историей, подробности, в которых так нуждалось общественное сознание на новых своих рубежах. Десятилетие мирной жизни позволило им глубоко осмыслить опыт войны и обратиться к изображению диалектики души своих героев в момент беспримерного исторического испытания, увидеть и передать единость, нечленимость потока народной жизни.

В первый день 1957 года был завершен публикацией рассказ М. Шолохова «Судьба человека». Уместившаяся на малом пространстве «рассказа-эпопеи» трагическая судьба Андрея Соколова стала отражением судьбы народа и утверждением его способности устоять на ветру Истории. Значимость повести Бондарева «Батальоны просят огня» (май 1957) представляется если не столь же масштабной, то не менее важной. «Все мы вышли из бондаревских „Батальонов“», — сказал известный писатель Василь Быков об упомянутых выше писателях-фронтовиках. Не только в батальном жанре, но и вообще в литературе любой темы уже нельзя было работать без учета опыта «Батальонов», не оглянувшись на микроанализ мгновения, диалектики «чуда человеческого духа» (А. Блок), миновав нравственные конфликты, предложенные Бондаревым в этой повести.

Стойкость и героизм шолоховского Соколова определялись гражданским мужеством, совестливостью как движущей пружиной его характера. Эти же качества и эта же их первооснова — главное в бондаревских персонажах. Военное время было не только временем битвы с фашизмом. В эти годы продолжали утверждаться нравственные основы нашего общества, на знамени которого начертано слово «Человек». Человек этот нравственно рос и на войне, и, как при всяком росте, в нем происходило борение разных начал. Этот процесс отразился в главных конфликтах повести, в образах таких персонажем, как Ермаков и Иверзев. И на поле битвы продолжал выкристаллизовываться советский характер. Без учета и осмысления всей сложности становления и роста человека в исторических сражениях против фашизма уже нельзя было писать народный подвиг.

Не всем сразу стало понятно внимание, с которым Бондарев всматривался в такие характеры, как Иверзев; упорство, с которым, ломая нормативность читательского восприятия, идущую еще от традиционных понятий о «едином русском воинстве», и опираясь на толстовскую традицию, писатель рисует участников «ратного подвига» людьми очень разными. В условиях войны формирование личности приобретало часто драматические, а то и трагические формы, но советское общество неуклонно двигалось вперед, продолжая воспитывать «уникального человека истории», что и было с самого начала его главной задачей. «Я не могу считать вас человеком и офицером!» — этими словами Бориса Ермакова, обращенными к Иверзеву, писатель обнажил суть конфликта между совестью в высоком ее социальном значении и узко понятым долгом. Уроки Толстого в «Батальонах» не сводились к пресловутой «диалектике души». Здесь был усвоен главный его урок. «Совесть он считал перекрестком всех проблем», — позже скажет о Толстом Бондарев в статье «Уроки Толстого». Мерой гражданской совести и оценивает писатель своих героев.

Лаконичный стиль «Батальонов» и «Последних залпов», суровая и мужественная фраза не только сообщают особую рельефность образам, но и отражают стремление автора внести в повествование содержание более глубокое, нежели оно может быть воспринято читателем из внешних перипетий сюжета. Отсюда еще редкие, очень сдержанные намеки на обобщающий смысл изображаемого. «Вот оторвал эту ветку, и она погибла. Верно?» — говорит Борис Ермаков полковнику Гуляеву в ответ на вопрос, зачем Борис раньше времени выписался из госпиталя. «Философ, пороть тебя некому!» — ответит Гуляев. «Простите за философию», — скажет майор Гулько Новикову в «Последних залпах». Лейтенант Кондратьев («Батальоны просят огня»), гуманитарий до кончиков ногтей, первый в галерее бондаревских образов интеллигентов, размышляя о чистоте совести, выражает мысль писателя о любви и родственности людей на войне, связанности их «судьбой и кровью».

Оглядываясь теперь, в пору широкого развития философской прозы, на первые книги Бондарева о войне, мы не можем не увидеть в коллизиях и конфликтах, сюжетах и персонажах этих ранних произведений истоки напряженных размышлений писателя над важнейшими проблемами современности, воплощенными в идеях и образах его последующих книг. И первые повести Бондарева о войне были далеко не только «портретом войны», однако распознать в них «сверхзадачу» автора было еще трудпо; практически она была скрыта и от него самого.

При всем том диалектика подвига, углубленная психологическая характеристика героизма — все это уже стало открытием Бондарева. За изображением кровавого столкновения двух взаимоисключающих социальных систем — фашизма и социализма — поднимались вопросы великого противостояния человечности и бесчеловечия. Перечитывая сегодня «Батальоны» и «Последние залпы», невольно думаешь о том, как порой несправедливо неблагодарны мы к современному нам художнику. Напиши Бондарев одну только небольшую повесть «Последние залпы» с ее точностьо в изображении состояния человека в момент «между быть или не быть», с подлинно героической фигурой капитана Новикова, можно сказать, «идеально положительного героя» (сам писатель не любит этого термина), и звонкоголосого, «как синица», младшего лейтенанта Алешина, оставшегося после гибели Новикова в пустоте «этого огромного, чудовищно тихого мира», и Овчинникова, который «нс смог, не сумел зажать душу в кулак, когда это нужно было», и емкие строчки о рождении предельной человеческой близости, когда испуганный Ремешков вдруг понял, что Новиков вернулся за ним, и то, как страшно плачет, похоронив товарища, Порохонько, и интеллигентную нежность с подчиненными майора Гулько, и торопливую любовь Новикова и санинструктора Лены, одной из тех святых женщин на войне, что одаривали идущих на смерть мальчиков милосердием и нежностью, и трогательного связиста Колокольчикова, этот символ хрупкости жизни, — напиши Бондарев только это, и для имени его уже готово место в «святцах» лучших наших писателей…

В «Батальонах» и «Последних залпах» еще нет того типа личности, который вызывает особенную неприязнь писателя, становясь для него средоточием общественного зла. Эгоизм Овчинникова трагически запутывает и губит только его самого, Иверзев искупает свою вину, глубоко переживая ее. Но по мере углубления писателя в противоречия бытия неизбежно рождается зловещее предчувствие появления образов Меженина («Берег») и Лазарева («Выбор»). Их предваряют образы Уварова и Быкова в следующем произведении Бондарева — его первом романе «Тишина» (1962–1964).

При том, что в «Тишине» нет развернутых картин жизни ее героев на войне, она тем не менее вмещает их недавнее военное прошлое. Сами для себя, для окружающих и для читателя они оттуда, где просят огня батальоны, где звучат последние залпы. Соотнесение мира ушедшей вместе с войной юности и сегодняшнего, с каждым днем отдаляющегося от войны бытия, отражаясь в конфликтах и характерах романа, отчетливо несет идею единства жизненного потока.

Когда «Батальоны» и «Последние залпы» вывели Бондарева в ряд первых «баталистов», это не могло не породить в нем сознания опасности, таящейся в регламентирующей читательское восприятие формулировке: «военная проза». Недаром так настойчиво  повторено в известных «военных» стихах А. Межирова: «Мы писали о мире, о мире, не делимом на мир и войну». Бондарев и Василь Быков, выступая в печати, не раз объясняли, что материал войны — для них еще и возможность в ее конфликтах раскрыть нравственное содержание, драматизм «неделимой» жизни. Время властно уводило в новые рассветы, словно бы оставляя позади, в истории недавнее прошлое, которое на первый взгляд все менее давало о себе знать в послевоенном бытии. Но писатель, герои которого испытали жажду разрешения вопроса о столкновении добра и зла в их социальной первооснове еще на войне, знает: цепь времен едина.

«Настоящее не может быть оторвано от прошлого, иначе теряются нравственные связи. В настоящем всегда есть прошлое, — пишет Бондарев в статье „Время — жизнь — писатель“. — Наше настоящее — это сумма социальных явлений, счет которых начался не сегодня. Осмыслить настоящее невозможно без уходящих в историю пунктиров, так же как невозможно познать характер человека без его прошлого, вернее без суммы поступков…» В основе романа «Тишина» — именно эти мысли.

Как справедливо замечает критика, роман «Тишина» и повесть «Родственники» «стали шагом на пути создания нового типа романа, по форме психологического, „семейного“, как назвали бы его раньше, но по сути остросоциального, трактующего важные политические проблемы» <abbr title="Е. Горбунова. Юрий Бондарев. Очерк творчества, с. 142."><sup>3</sup></abbr>. И философские тоже, те, что будут развернуты в романах Бондарева следующего десятилетия, — добавим мы.

«Тишина» — первое у писателя широкое исследование человека вне экстремальных обстоятельств войны. Здесь прежде всего его занимают вопросы о том, какое развитие получат и получат ли упроченные на войне драгоценные качества советского человека.

Резкий переход героев романа Сергея Вохминцева и Константина Корабельникова из военных будней в мирные дни связан для них с немалым психологическим напряжением, воссозданным в романе с той убедительностью и наглядностью, какие составляют одну из непременных особенностей писательской манеры Бондарева, умеющего вместить в малую единицу времени сложную динамику мыслей и чувств личности, множество ее состояний и их оттенков.

Семья Вохминцевых, Корабельников — с одной стороны, Быков, Уваров — с другой: противостояние, равное фронтовому. И цена — тоже жизнь, пусть теперь — не только в смысле физического существования. О непрерываемости потока времени, в котором персонажи Бондарева проходят свои испытания «войной» и «миром», писатель заявляет уже в начале романа встречей Вохминцева с капитаном Уваровым, подло бросившем на фронте своих людей, предавшем их. «Война кончилась — бог с ним, с прошлым», — увещевает Уваров Сергея. Вот кому выгодно отрезать прошлое от настоящего — Уварову и Быкову. Принятое Вохминцевым после долгих колебаний предложение Уварова о «перемирии» — как бы признание несущественности прошлого для сегодняшнего и завтрашнего дня. В мирной жизни Сергей уже «не чувствовал той непримиримости, которую он чувствовал в себе три года назад», на войне. Здесь требовательность художника к своему герою равна укору историческим обстоятельствам: «Он (Сергей. — И. Б.) замечал, что люди уже неохотно оглядываются назад, пытаясь жить только в настоящем… Никто не хочет копаться в прошлом… Есть настоящее, есть жизнь, есть будущее, а прошлое в памяти людской стиралось…» И смысл судеб Сергея Вохминцева и Кости Корабельникова в понимании ими, в конечном счете, того, что нет будущего без постоянно несомого в себе прошлого. И отсюда принятое, наконец, после позволенной себе передышки решение: «Хватит лежать в окопах, в тебя стреляют, в Сережу, в Асю… и не холостыми патронами, а бьют наповал, в голову целят!» — эта мысль все настойчивее овладевает Костой Корабельниковым, маленькая повесть о котором — «Двое», подведенная позднее писателем под общую «крышу» романа «Тишина», также являет собой развитие идеи единой цепи всех звеньев жизни — ни одно из них невозможно удалить из этой цепи.

В общей перспективе бондаревского творчества многое в «Тишине», в ее стилистическом строе, где особую нагрузку несут нервно пульсирующие внутренние монологи с их вопрошающими интонациями, с такими излюбленными писателем средствами психологической выразительности, как сновидения, промежуточные состояния между сном и реальностью, вмещает гораздо больше, чем это прочиталось в момент появления романа, по горячим следам конкретных событий, на фоне которых и в связи с которыми развивается действие книги. Так, здесь сформулирована восходящая к Горькому убежденность в родстве мещанства и фашизма, Подлость Быкова, на счету которого не одна погубленная человеческая жизнь, и его стремление к обывательскому уюту и благонолучию типичны также для Уварова, всеми способами завоевывающего себе место под солнцем. В тяжелом сне Сергея Вохминцева, когда словно кто-то бьет его в самое сердце, эти сегодняшние удары, метко, рассчитанно наносимые ему Уваровым, объединяются в ощущениях Сергея в единое целое с фронтовыми ужасами, видятся единой опасностью. «Так только фашиствующие молодчики могли…» — скажет Сергей в конце концов в лицо Уварову. Тяжелое, но необходимое знание социального между собой родства любой человеческой подлости и делает героев Бондарева людьми, осознающими личную ответственность за все происходящее вокруг, понимающими жизнь не узкоэгоистически, а прежде всего как категорию общественного существования.

О появившейся в 1969 году повести «Родственники» в критике того времени было сказано немного. Может быть, потому, что вышедший вскоре вслед за повестью роман «Горячий снег» (1970) сосредоточил на себе все внимание читателей и исследователей литературы. Но скорее всего мы были попросту не готовы к восприятию «с ходу» этого произведения, как не сразу осознали и суть романа «Берег» — новой формы романа «выраженной мысли», то есть произведения особого, философского наполнения.

Так или иначе, роман «Горячий снег», его поистине ошеломительный успех оттеснили на второй план скромную на первый взгляд повесть, надолго присоединившуюся в читательском сознании к «Тишине». Однако повесть эта при определенной общности с «Тишиной» существенно отличалась от романа и принципами организации материала, и теми задачами, которые ставил здесь перед собой автор. Вопросы, обычно называемые «вечными», впервые возникли здесь перед художником именно как те вопросы, которые ему надобно решать или по крайней мере ставить.

Послушаем внимательно друга Ольги Грековой, профессора Николаева: «Без истории, без правды историй мы дети, лишенные душевного опыта, лишенные высокой мудрости… Нам историей запрещено делать ошибки, потому что наше общество — это светлейшая надежда человечества. Тысячи гениальных умов мечтали о таком обществе с начала истории мысли». Не правда ли, это уже исходные позиции писателя Никитина («Берег») и в его нравственных исканиях, и в диспутах со своими оппонентами, среди которых не только один Дицман. Или вот еще: «Немытые стекла не должны подвергать сомнению красоту огромного дома, который всей историей суждено нам построить. Именно нам — модель дома, образец для человечества». Нравственные критерии осмысляются героями повести как исторические и философские. Политика, история, философия выступают в их понятиях и поступках в органической и взаимообусловленной связи. «Модель дома, образец для человечества» — такой дом не построишь на фальши, на компромиссе. Основой здесь должен быть мощный и цельный фундамент. О моральном кодексе строителей такого монументального сооружения и размышляет Бондарев. То, что в «Береге» предстанет развернутой картиной нравственных исканий героев во всей органике «включения мысли в образ» (Горький), составит подлинное открытие в жанре философского романа той особой формы, где дискуссии по кардинальным социальным проблемам выражены не только и не столько в публицистической, сколько в образной системе, берет свое начало именно в «Родственниках».

В творчестве Бондарева обычно лишь острые, часто неожиданные обстоятельства рождают и большие вопросы. В «Тишине» это драма семьи Вохминцевых, связанная с нарушением норм бытия нашего общества. В «Родственниках» в большой степени — то же. Когда-то Греков-старший предал сестру, сын ее Никита выясняет подлинные обстоятельства несчастья матери. И тут неизбежно встают вопросы совести, вины, наказания, справедливости, отмщения, и ставятся они — и героями и автором — уже как «проклятые», «вечные», «последние», возводятся в степень философских категорий. Постановка этих вопросов важна не только для судеб данных героев — но, главным образом, для построения того «образца для человечества», о котором говорит Николаев. Погибает Валерий Греков, начинающий постигать, что принятая им удобная философия: «лично я не делаю подлости», «все само собой придет к лучшему» — бездумный и опасный псевдооптимизм, что совесть — понятие прежде всего гражданское. Поиск истины в повести ведет Никита, понуждаемый к этому не одними лишь внешними обстоятельствами, но всем строем души, как позднее Никитин в «Береге». Эти люди, несмотря на различие биографий, представляются нам очень близкими по своему психологическому складу, по жизненным принципам, по склонности к размышлениям и обобщениям, откуда проистекает напряжённость их внутренней жизни, постоянные монологи, обращенные к самим себе.

«Родственники» — единственное произведение Бондарева, в центре которого взаимоотношения старших и младших, «отцов» и «детей». Обычно эта проблема заслонена у писателя другими, более для него значимыми, хотя присутствует чаще, чем кажется на первый взгляд. Так, в «Горячем снеге» отцовство Бессонова — одна из значительных сторон его личности; именно это отцовское чувство к батарейцам Дроздовского дает ключ к решению многих характеров и конфликтов романа, постижению заключенных в нем идей. «Комиссар, сколько ему лет? Девятнадцать, двадцать? — скрипуче спросил Бессонов… — Танкисту? — И другой там был, на мосту. — В общем, мальчишки, Петр Александрович». «Мальчишки» Бондарева — это Ермаков, Новиков, Княжко, это Никитин и Васильев в годы войны. И Рамзии…

«История нас рассудит», — пишет Ольга Грекова брату. Правда времени, правда истории, мера правды, с которой одно поколение предстает перед следующим, — так всем ходом развития сюжета, гибелью Валерия и возможной смертью Никиты поставлен в «Родственниках» вопрос о Правде. Надо ли было знать ее Никите и Валерию? Ответ писателя определенен. Уходя от правды, невозможно возводить тот прекрасный дом, о котором грезит Николаев, за который воевал Алексей Греков и пострадала мать Никиты.

Без опыта раздумий над вопросами философского наполнения в «Тишине» и особенно в «Родственниках» роман «Горячий снег» (1970) не мог бы стать для Бондарева новой ступенью в его творчестве. Перед нами уже принципиально иное, чем предшествующие, произведение о войне, с иным уровнем обобщений. «Горячий снег» не только одно из крупнейших достижений советской баталистики. Если за конфликтами и характерами «Батальонов» и «Последних залпов» образ Великой Отечественной войны вставал как символ продолжения борьбы за человека, то этот же образ, созданный в «Горячем снеге», становится грандиозным символом самой Жизни.

Писатель выбирает для этой своей «оптимистической трагедии» важнейший этап войны — Сталинградскую битву. Ко времени создания «Горячего снега» окончательно сформировался бондаревский «способ ощущения мира», его политическая и философская мысль. Если в буржуазной идеологии с новой силой зазвучало утверждение ничтожества человеческой личности перед непонятным, пугающим, враждебным ей миром, то этой растерянности буржуазного сознания Бондарев противопоставил доказательную убежденность в могучих потенциях человека.

Нигде еще, как в «Горячем снеге», не были так ярко выражены им ведущие черты того типа современного человека, который мы называем «социалистическим типом личности» — особой породы людей XX века, сформированной как своим историческим прошлым, так и новым общественным укладом. За поступками, мыслями и чувствами героев романа встают очертания того огромного, что зовется советским народом. Оно — за судьбами лейтенанта Кузнецова и санинструктора Зои, командующего армией Бессонова и члена Военного совета Веснина, Уханова и Давлатяна, Нечаева и Сергуненкова…

Секрет непреходящего успеха и воздействия романа на читателя — в мастерстве художника, пишущего войну «самой правдой войны», в пластике, «стереоскопичности» изображения, в творческом усвоении им «уроков» его любимых писателей-классиков.

Издавна мысль Бондарева-баталиста устремлялась к сверкающей вершине толстовской эпопеи, в этом смысле еще в ранце автора «Батальонов» уже лежал жезл маршала.

В «Горячем снеге» очевидны приметы усвоения художественного опыта и другого великого реалиста. «…Целые рассуждения проходят иногда в наших головах мгновенно, в виде каких-то ощущений, без перевода на человеческий язык, тем более на литературный. Но мы постараемся перевесть все эти ощущения героя нашего и представить читателю…» <abbr title="Ф. М. Достоевский. Полн. собр. соч., в 30-ти томах, т. 5. Л., «Наука», 1973, с. 12–13."><sup>4</sup></abbr> — так формулировал одну из особенностей своей поэтики Достоевский. Детализация событий одного-единственного дня, нарисованного в «Горячем снеге», характеров участников этих событий связана как раз с давнишним тяготением писателя к возможностям предельной концентрации изображаемого в самую малую единицу времени. Бондарев сознательно почти не дает предысторий своих героев — он умеет проникнуть в суть их образов в пределах минут и часов — такова особенность его эпичности. Заметим, что даже в «Береге», романе, охватившем почти тридцатилетие, он добивается эпического звучания, сводя и разводя, сопоставляя именно короткие временные промежутки (пять и пять дней). Тот же принцип письма и в «Выборе».

В «Горячем снеге», как уже говорилось, действие длится сутки. Кроме нескольких эпизодов из жизни командующего армией Бессонова, беглых упоминаний о довоенной жизни других героев, никаких экскурсов в прошлое писатель не делает. В центре романа — одно событие: бои на подступах к Сталинграду. Крупным планом выделены бои одной батареи.

Локализовав время и пространство, писатель углубляется в подробности, всегда значительные. «Выбивать танки и о смерти забыть!» — говорит батарейцам Дроздовского Бессонов, определяя их задачу. Этот момент забвения смерти — эпицентр «Горячего снега». Он тщательно изучается автором, воссоздается им во всех деталях движения мыслей, чувств, поступков героев.

«Исступленный азарт восторга и ненависти» владеет Кузнецовым во время атаки. Часы напряженного, на пределе физических и нравственных сил боя становятся для героев романа мигами наивысшего нравственного озарения. Кажется, писатель учитывает, увековечивает каждую секунду боя. Чувства страха, ненависти к врагу, ощущение боевого братства, обостренное чувство ответственности, столкновение разных представлений о долге, о человечности на войне — все соединено в изображении таких моментов. Густота, насыщенность многообразными оттенками чувств и мыслей в романе предельная. Каждый момент значителен, до ослепляющей яркости освещает все самое существенное в характере персонажа, позволяя понять, что за человек Кузнецов, каков Дроздовский…

Короткий эпизод с Сергуненковым, бессмысленно посланным Дроздовским к самоходке, чрезвычайно важен в романе, ибо тут отчетливо определяются отношения Кузнецова и Дроздовского, образным афоризмом предстает нравственная формула романа. Именно с этого момента Кузнецов потерял чувство «обостренной опасности и инстинктивного страха перед танками, перед смертью или ранением, перед всем этим стреляющим и убивающим миром, как будто судьбой была дана ему вечная жизнь, как будто все на земле зависело от его действий» (подчеркнуто мной. — И. Б.).

Можно сказать, что Бондарев задался целью восстановить тот самый момент, который определил будущее целого поколения, и не только одного поколения. В минуты боя герои «Горячего снега» пребывают как бы в состоянии утраченности чувства реальности. Но в романе постоянно прослеживается бьющаяся в самом немыслимом ожесточении и безумии схватки мысль. Это мысль о «правде человечества». В «Горячем снеге», повторяем, Бондарев начал свой сегодняшний спор с буржуазной философией и эстетикой, привлекая к нелегкой идеологической борьбе со Своими противниками всех людей доброй воли, взыскующие «правды» умы. «Осознанная справедливость» есть «не только критерий солдатского поступка в условиях войны, но критерий любого характера наших дней», — утверждает в этом романе писатель.

Идея об осознанном характере героического — идея единства процесса нравственного и интеллектуального совершенствования человека. Бондарев сосредотачивает внимание на героях сильного, активного мышления. Осмысленность своего общественного долга дает его персонажам бесконечное преимущество перед человеком индивидуалистического склада. Не представляя, «что может умереть через полчаса, через час, что все сразу внезапно и навсегда исчезнет и его не станет», дивизионный комиссар Веснин, как все смертные, боится смерти. Но воля и мысль помогают ему до конца оставаться Человеком в высшем смысле слова, побеждать первичный биологический инстинкт. Постоянное контролирование разумом у человека высшего долга всех своих эмоций — вот что руководит Весниным в роковые минуты его жизни; если его что-то и страшит, то это опасность потерять такой самоконтроль. На примате разумного в человеке и строит Бондарев образы своих лучших, любимых героев.

«Горячий снег» подготовил почву для появления следующих романов Бондарева, романов нового типа, нередко вступающих в противоречивые отношения с традиционными закономерностями этого жанра в современной нашей литературе. Роман «Берег» (1974), в частности, стал еще одним завоеванием писателя в обнаружении новых граней оптимистического в трагедии жизни, тесного слияния вопросов злободневных с «вечными», общечеловеческими.

В жанровом отношении «Берег» близок философскому, интеллектуальному роману типа горьковской «Жизни Клима Самгина» и романам Леонида Леонова. Это сказалось в постановке больших социально-нравственных проблем, в страстности отстаивания героями и автором своих взглядов, в «крупности» полемики с буржуазной философией.

Знаменательно уже «перенесение» писателем главного героя за рубежи родины, в чужую страну. В мировой литературе (Байрон, Гете) такой прием типичен именно для философских жанров — взгляд на вещи извне способствует отстраненности мысли, сопоставлениям «своего» и «чужого», интенсивности размышлений над их очевидными различиями. Очень существенно и взаимопроникновение в романе прошлого и настоящего: «высекая символ пространственной глубины», эта особенность композиции сообщает особую напряженность движению сюжета, работе ищущей мысли.

На широком, многоплановом, хронологически вмещающем целое тридцатилетие полотне романа каждый его образ — это четкий индивидуальный характер и одновременно средоточие идей, часто противоборствующих, взаимоисключающих друг друга.

Пожалуй, ни один из образов «Берега» невозможно толковать однозначно. Даже Княжко, этот апостол добра и справедливости, от которого действительно «исходит внутреннее свечение», перенесенный в паше время словно бы не из героического военного прошлого, а из будущего, из «третьей действительности», не просто «положительный» образ, но «пример примерных»; в соотнесении с образами хотя бы Никитина и Самсонова он получает некое дополнительное содержание, взывая к размышлениям о развитии идеала во времени. Этим писатель как бы утверждает вечность поиска: «Всей правды не знает никто». Ведь по-разному можно толковать и образ «злого святого» Самсонова, раздражающего нас сегодня несовременностью своего узкого максимализма. Какие-то новые ракурсы сообщает характерам Никитина и Самсонова образ преступившего грань «ярости благородной» Межени-на, чья суть содержит самое неприемлемое для писателя — низменность буржуазности. Из временного далека Никитин по-иному, чем в молодости, смотрит на Меженина, понимая мудростью зрелых лет трагическую противоречивость судьбы этого человека, всю войну уничтожавшего активных носителей того зла, которое содержал в себе сам. Мы едва успели полюбить Эмму Герберт, это олицетворение женской нежности и верности, приняв драму ее жизни как страдание человеческого сердца в условиях разъединенности людей разных миров, но Бондарев тут же, образом Лидии Никитиной, с ее отчаянием от невозможности «взять на себя боль» близкого человека, дает нам дополнительное освещение образу фрау Герберт, искренне желающей счастья всем, однако помнящей при этом о своих книжных магазинах и «мерседесе»…

Мы знаем, что без новых характеров, новых героев Бондарев к читателю не выходит, и сейчас его, по собственному признанию, особенно интересуют «люди беспокойного интеллекта». Таков Никитин, чья душа не просто открыта — разверзнута для всего человечества, боль которого он с мужеством, вообще свойственным его характеру, стремится взять на себя. Идея справедливости лежит в основе его труда писателя, как «всепоглощающая одержимость», без которой немыслима реализация таланта. В Никитине автор «Берега» сосредоточил свои представления о типе интеллигента, главный талант которого — талант гражданской совести и ответственности. В его биографии, как в биографии самого Бондарева, есть военное прошлое: интеллигенции Богдановского поколения нет нужды доказывать свою органическую причастность народной жизни. Автор видит интеллигенцию той частью народа, на которую возложен долг сохранения и умножения духовных ценностей, видит ее гордостью и надеждой нации. Принадлежность к народу, по Бондареву, определяется не образом жизни, а образом ее восприятия и понимания. Сила уважения к интеллигенции  равна высочайшей требовательности писателя к ней, обязанной выражать и формулировать народную нравственность, стремиться к тому, чтобы в характере народа жили и укреплялись черты Новиковых и Княжко.

Роман «Берег» часто (и справедливо) называют романом о мировой интеллигенции. Культура, как нравственная ценность, в наши дни особенно активно способствует установлению взаимопонимания между народами. Единение культур мира, к которому еще на заре становления советского общества призывал Горький, составляет главную заботу и современного советского писателя. Бондарев провозглашает гуманистическое единство прогрессивной культуры человечества, борющегося сегодня за сохранение мира на земле. Еще в преддверии второй мировой войны Фейхтвангер писал Горькому: «Если верно, что приближающееся слияние народов означает переход всего хорошего, что есть в каждом отдельном народе, в новую общую сущность людей, то именно вы, Максим Горький, сделали больше всех для этого перехода… Вы схватили душу России там, где она сливается с душой всего мира» <abbr title="«Архив А. М. Горького», т. VIII. Переписка с зарубежными писателями. М., «Наука», 1960, с. 186."><sup>5</sup></abbr>. Именно эта объединяющая сторона искусства, деятельности всей передовой интеллигенции важна для автора «Берега». Такое понимание насущных задач, стоящих перед людьми искусства, отличает Никитина от Самсонова, не чувствующего пульса времени, замкнувшегося в раз и навсегда принятых для себя представлениях. О том, в какие нагрузки, и интеллектуальные и эмоциональные, обходится возведение мостов между народами, людьми «доброй воли», свидетельствует образ Никитина, до конца равняющегося на погибшего друга — Андрея Княжко.

«Как будто все на земле зависело от его действий» — вот накал внутренней жизни Никитина, душевно потрясенного сознанием реальности возможной мировой трагедии и меры ответственности каждого человека за будущее.

Время принесло всем народам общие заботы о сохранности рода человеческого, о сохранности самой земли. Всем строем своего романа, беседами и спорами Никитина с окружением фрау Герберт Бондарев утверждает способность человечества выстоять и на сегодняшнем шквале истории, утверждает флагманскую роль Революции, которая есть «отрицание безнравственности и утверждение нравственности, то есть вера в человека и борьба, и, конечно, совесть как руководство к действию». Мир социализма воспитывает человека общественной психологии, ответственного сегодня не только перед своей родиной, перед своим пародом, но перед всем человечеством. Эту черту Бондарев хотел бы видеть инстинктом каждого человека, и пафос его романа — призыв к общечеловеческому братству, к тому обетованному «берегу», по которому давно исстрадалось человечество.

Публицистической стороной своей «Берег» тесно соприкасается с выступлениями Бондарева как общественного деятеля (он депутат Верховного Совета РСФСР, лауреат Ленинской и Государственных премий СССР, первый заместитель председателя правления СП РСФСР). Бондарев-публицист «похож» на своего героя Никитина даже особенностями мышления: однажды родившаяся мысль живет в нем, уточняясь, перепроверяюсь, углубляясь, пока не выплавится в афоризм — характерная черта стиля публицистики писателя, занимающей важное место в его творчестве и собранной в книги: «Взгляд в биографию» (1971), «Поиск истины» (1976), «Человек несет в себе мир» (1980).

Природа публицистики Бондарева специфична, многое из того, что входит в названные книги, может быть отнесено к публицистике в обычном понимании этого слова весьма условно. Строго говоря, собственно публицистическими можно считать у Бондарева его диалоги, интервью, беседы, некоторые работы критиколитературоведческого толка (статьи о Л. И. Толстом, Достоевском, Шолохове, Леонове), где по ходу размышлений о творчестве писателей осмысляются такие эстетические категории (они же у Бондарева и этические), как красота, совесть, память, правда. Отчасти сюда же мы отнесли бы выступления да посвященных различным актуальным проблемам форумах. По его выступление, например, на секретариате Правления СП РСФСР (1979)., посвященном развитию Нечерноземья, это уже нечто иное, как бы своеобразное Слово о Родине и о тех. вопросах, что связаны с ее процветанием, движением вперед. Здесь и черты высокого ораторского жанра, и поэтическая образность — сложный сплав лирико-философской прозы и собственно публицистики, каким представляется основное содержание книг «Поиск истины» и «Человек несет в себе мир».

В силу «открытости» таких жанров в них четко выявляется личностное начало, так много значащее в поэтике всего творчества Бондарева, где авторское «я» не менее существенно для понимания произведения в целом, как и основные его персонажи. Это особенно заметно в произведениях Бондарева последних лет.

«Современный художник окунает кисть в свет, солнце, воздух, но вместе с тем в грязь, в кровь, в страдания людские, схватывая неоднозначное время. Истина лежит в природе, правда — в человеке, горькая, многоликая, заявляющая о его скорбном несовершенстве». Эти слова Бондарева из его выступления на VII съезде писателей СССР (1981 г.) могли бы стать эпиграфом к роману «Выбор» (1980).

Необычность художнической постановки в этом романе главных проблем человеческого бытия удивляет, поначалу даже поражает. Высока мера требовательности, с которой писатель взывает к «социальной совести» читателя, и его доверие к пашей готовности попять всю сложность современного состояния мира.

«Поэзия — не философия ли это в образах?» — вопрос для писателя практически решенный для себя и потому скорее риторический, приглашающий к совместному размышлению. И далеко не только о сущности искусства.

Никогда раньше бондаревские «диалоги» о человеке и жизни, об отношениях личности с историей не содержали образного выражения драматизма современной жизни такой силы и сложности, как этот небольшой по объему роман. Человек и его время, человек и природа, человек и родина, личность — свобода — необходимость, одиночество и способность понять себе подобных, любовь и ненависть, сострадание и жестокость… Сложность переплетения вопросов разномасштабных, но равно «больных» обусловливает немалую трудность романа для постижения, зато надолго обеспечивает богатую пищу для ума и сердца.

«Две угрозы висят над человечеством: война оружием — смертельная казнь свободы и культуры — я война экологическая, несущая непоправимые несчастья роду людскому, уродства физические и нравственные, постепенное космическое убийство всего живого», — говорил Бондарев в выступлении на V съезде писателей РСФСР (1980 г.). Напряженность исторического момента придает размышлениям писателя о человеке интонацию глубокой тревоги. И внешняя «камерность» сюжета «Выбора» оборачивается подлинной эпичностью.

От резкого столкновения «зарядов» прошлого и настоящего вновь ярко высветились самые существенные стороны народной жизни. Ослепительным прожектором, заставившим задуматься над содержанием своего собственного и общественного бытия, стало для художника Владимира Васильева неожиданное появление из прошлого, «воскресение из мертвых» когда-то ближайшего друга Ильи Рамзина. Драмой семьи Васильевых писатель заставляет нас заглянуть в глубины трещины, образовавшейся в толще народной в связи с давно уже окончившейся войной, услышать ее глухое, страшное эхо, испытать потрясение от осознания нарушенности и по сей день формулы народной жизни. В мрачном треугольнике Васильев — Мария — Рамзин каждый не на своем месте. За этой семейной ситуацией — трагедия народа, несущего ее с тем достоинством, которое определяется только пониманием величия исполненного нацией исторического долга. За страдальческой нервностью Марии, за внешне странным, внезапным и сильным тяготением дочери Васильева к Рамзину и его к ней, за понятной отцовской ревностью Васильева — смещенность личных судеб и общей судьбы, «равновесия мира». «Выбор» — одно из самых горьких предостерегающих напоминаний о войне и ее скорбных последствиях, которых не избыть в веках. Думается, такое осознание писателем трагедии народной жизни определило трагическое звучание романа в целом, мирочувствование его героев.

Братство или разъединенность — никогда с такой непреложностью, как сегодня, не вставала перед людской общностью эта дилемма, требуя выбора. Роман написан в развитие идеи консолидации мировых сил доброй воли, провозглашенной уже в «Береге».

Это самый «Достоевский» из романов Бондарева. Авторская позиция в отношении ко многим героям сложна и глубоко упрятана. Читателю предложено подойти к сюжету и характерам произведения не с привычными мерками буквального толкования.

Между главными персонажами «Выбора» — Васильевым и Рамзиным — нет открытого антагонизма, по он содержится в их жизненных позициях. Единожды преступив законы человеческой общности, долга перед людьми, Рамзин стал апологетом непременности конфликта личности с обществом. Его индивидуалистическое сознание не только не выносит власти чужой воли — он отвергает для себя любое воздействие со стороны. Во всякой организованной общности и ее требованиях он видит только насилие, персонифицированное для него в Лазареве и Воротюке.

Бондарев дает возможность своему герою высказаться — как Достоевский позволяет Раскольникову выразить идею наполеонизма. Первые же слова Рамзина: «Моя великая Родина меня давно похоронила» — полны мрачного цинизма, противопоставления себя всему роду человеческому. «Я от дедушки ушел, я от бабушки ушел», — нервозно, но и воинственно провозглашает Илья взятую им на вооружение идею индивидуализма. Вся его судьба, истоки которой в детском еще его прошлом, — это движение к свободе человека сильного, но заблуждающегося в понимании термина «свобода» и, соответственно, в поисках пути к ней. Рамзин трагически изживает себя — он смертельно болен не только физически.

Очевидна политическая и социальная подоплека этого образа, упреждающий жест писателя, обращенный к тем, кто в поисках лучшей доли хотел бы «оторваться от ветки родимой», — трагична перспектива жизни пария на чужбине. Но в судьбе и в образе Рамзина еще важнее мысль о несостоятельности идеи конфронтации человека и мира, об индивидуализме как всемирноисторическом заблуждении, сегодня особенно опасном для мира, подрывающем основы людской общности. Бондарев всегда познает ценность человека в его отношениях к народной жизни. Потому он и не оставляет тему войны, безошибочно испытывающей человека «на крепость» его связей с обществом. Изображая человека исключительной судьбы, отнесясь к этой потерянной душе с ностальгическим состраданием, писатель получает дополнительные возможности еще раз утвердить непререкаемые общественные законы.

Требование Бондарева к каждому человеку «чувствовать себя как бы стоящим перед высшим судом совестливого разума» своеобразно раскрывается в образе Васильева. Вероятно, автор делает его художником (как Никитина — писателем) потому, что человек творческого труда — это тип личности, «обреченный» на рефлектирование как непременную составную высокого профессионализма. Васильев на свой лад тоже эгоистичен и тоже песет на себе не один знак «скорбного несовершенства». Но именно образом Васильева утверждается в романе правота общественного сознания, мысль о противопоказанности для любой личности «горделивого индивидуалистического одиночества». Попытка отгородить себя от людей пагубна и для самого художника — это выстрадал Васильев в процессе своих нелёгких исканий.

Из всех чувств, которые Бондарев считает основополагающими для человека, трепетно изливается в «Выборе» чувство любви к Родине. Оно — в привязанности Васильева к Замоскворечью, с тополиными метелями лета на его улочках, с «оттепельно-мокрыми обледенелыми водосточными трубами» и «косматостью низкого солнца над крышами, такими белыми, с мучительной синевой на теневых скатах, какими бывали близко к весне», «жесткой влагой» снега и мутными фонарями, скрипящими, вздрагивающими на столбах в ветровых токах зимней улицы… Никакая «переизбыточная красота» Венеции не может вызвать у Васильева ничего хотя бы отдаленно равного тому, что он испытывает к своей Москве. В его душе и сознании город и природа живут едино, слитно, они равно любимы и равно тревожат. Васильев не просто художник, но художник-пейзажист. Именно природа дает ему «воспламененье», помогает идти сквозь маету жизни, позволяет ощущать себя «травинкой этой травы… частичкой прекрасного мира» — испытанное однажды Васильевым в летней степи это чувство он полагает «равным бессмертию».

Пожалуй, такие вот «звездные мгновения», радость творчества, дружба с Лопатиным и украшают жизнь Васильева, признанного художника, человека в общепринятом смысле слова преуспевающего и процветающего. Но подлинно счастливых героев в этом романе нет. Счастье — в поиске его, оно как истина, к которой извечно устремлено человечество. Вопрос в том, где и что ищет человек. Глубоко несчастлив и тяжко наказан Рамзии — до дна испивает горькую чашу тот, кому отказывает в милосердии родная мать. Но не слишком радостна и жизнь Васильева, заглянувшего в глаза правде своих отношений с близкими, преисполнившегося тоской вины перед ними, может быть, и невольной, ощущением утраты того, чем он привычно существовал долгие годы. И все же он, жаждущий людской близости, ищущий истину в той любви, которую следует понимать как чувство возвышающее нас, заставляющее тревожиться о ближнем, страдать страданиями других людей, крепить сознание личной ответственности за все, что происходит вокруг, — он, Васильев, в преодолении своих страданий, в ощущении себя частью целого несет ту самую необходимую совестливость, человечность, в которой, в понимании Бондарева, только и есть залог будущего.

И здесь, в «Выборе», пройдя через вопросы, которых не может не задавать себе современный человек, в этом самом бесстрашном своем произведении, подобно «Берегу» обращенному к тревогам не только своего народа, но к заботам общечеловеческим, Бондарев остается художником, верящим в человека, в его разум и чувство, как в единственную ценность на земле. Не по-юношески, не от физической, легкости несущего одну радость тела и необремененности души сомнением, а от зрелого, трудным опытом жизни полученного знания о человеке укрепляется эта вера писателя.

Бондарев привержен герою, которому «надобно мысль разрешить», у которого «душа болит», кто жаждет гармонии и потрясенно воспринимает все диссонансы действительности. Человек для него «такая же тайна, как мироздание». В попытке ее постижения писатель становится тем живописцем мысли и чувства, ищущим все новые формы познания человека, каким мы его видим сегодня. «Кто ищет — вынужден блуждать», — говорит Гете в «Фаусте». Одним из наиболее излюбленных способов «блужданий» в мире человеческих чувствований и разума стал для Бондарева последнего десятилетия цикл миниатюр «Мгновения» — произведение принципиально нового жанра.

Когда со второй половины 70-х годов в периодике начали появляться сюжеты, объединенные названием «Страницы из записной книжки», — этюды, наброски, эскизы, небольшие рассказы, — первой мыслью было: не стоят ли за ними перспективы будущего обширного повествования? Не контуры ли это новых образов следующего романа Бондарева, не «заготовки» ли к нему? Но после опубликования в разное время нескольких десятков «микросюжетов» стало ясно, что перед нами совершенно самостоятельный цикл, по структурной многосложности и некоторым другим признакам генетически более всего связанный с «Дневником писателя» Достоевского.

Вникая в своеобразное обаяние «Мгновений», мы не только прикасаемся к миру раздумий и чувствований яркой художественной личности, мы находим созвучия собственным душевным заботам, проникаемся пониманием интеллектуальной насыщенности нашего времени. В «Береге» и «Выборе» главные герои, глазами которых мы видим окружающее, — писатель и художник. Так Бондарев приближает нас к себе, к своему восприятию жизни. «Мгновения» делают это приближение максимальным. Бондарев «допускает» читателя к сокровенным глубинам своего внутреннего мира, и это позволяет понять значительность места и долга писателя в современности, всё возрастающие обязанности искусства. Беспощадная душевная распахнутость многих страниц «Мгновений» («Отец», «Быки», «Свет в окис») помогает воспринять драму мужественного поединка художника с жизнью. Осознавая, что «реальная действительность выше даже самой неограниченной гениальной фантазии», что «жизнь неизмерима воображением» и «творчество человека никогда не достигает исчерпывающей красоты или всей безобразности многоликой и многогранной реальности», писатель выходит навстречу миру, испытывая себя в усилиях присоединить добываемую лично им истину к многогранности Жизни.

Чувство времени, чувство истории, в такой высокой степени присущие Бондареву, пронизывают и «Мгновения». В размышлениях над всегда актуальными проблемами жизни и смерти, молодости и старости, гармонии, счастья, любви, добра, правды, совести, сострадания выразилось духовное богатство нашего современника, умеющего видеть как историю, так и «день текущий» частью собственной биографии и имеющего на это право. Размышления «о молниеносной быстроте уходящего времени» («Миг», «Апрельский день», «Ожидание»), подкупающая искренность в анализе таких чувств, как мучительность страха перед «фиолетовым холодом вселенной» («Звезда и Земля»), мужество в осознании факта конечности человеческого бытия — все это принадлежит представителю поколения, смотревшего в глаза смерти еще на пороге зрелости. Отсюда это особое чувство «момента и его цены — цены жизни», «неповторимости мгновений жизни», почти материальное ощущение времени и — радость «ежедневного существования в окружающем мире»…

В статье «Моим читателям» Бондарев признавался, что поначалу считал себя прозаиком «малой формы». И потому особенно примечательно, что подлинной емкости этой «малой формы» достигает в «Мгновениях» писатель, давно овладевший мастерством создания эпических произведений, способностью концентрировать, как мы не раз уже отмечали, события, мысли и чувства человека в самую малую единицу времени. По праву можно говорить о плодотворном развитии с годами сказавшейся в «Мгновениях» способности художника обнаружить в «малой форме» новые ее возможности, до предела сгущая «изобразительно-мыслительную ткань», занимаясь исследованием человеческой души на грани сознания и подсознания. Ведь одни только сновидения становятся у Бондарева в «Мгновениях» полноправным жанровым «организмом».

«Нравственность — это не свод сухих назиданий, не кодекс сплошных догматических запретов, а совестливое отношение человека к жизни, к окружающему миру» — излюбленная мысль Бондарева, высказанная им перед широкой аудиторией, перед объективом телевизионной камеры (выступление в концертной студии Останкино в январе 1978 г.), переплавляется художественно в образ Совести («Беспомощность»). Ни неопрятная жалкость физически отталкивающего, чужого человека, ни «некрасивость» его страданий не могут остановить сердечность порыва прийти на помощь ему. В этом сюжете — воплощенная уже как бы в инстинкт ответственности обязанность знать о всяком горе и идти ему навстречу.

По словам Гете, «искусство — толмач неизречимого». Предчувствия, «сны-видения», когда лирический герой «Мгновений» погружается в «неохватимое, безмерное пространство, лишенное ощутимого времени, человеческого вчера и завтра», соединение реального и ирреального («Часы», «Рассказ режиссера», «Давнее гадание») — все в «Мгновениях» направлено на поиск истины о человеке и мире…

Эта доминанта творчества Бондарева — поиск истины — получает в «Мгновениях» благодаря их свободной композиции и жанровой раскованности неограниченный простор для воплощения всей причудливости, прихотливости движений человеческого ума и чувства в направлении познания окружающего мира.

В «Мгновениях» целый калейдоскоп художественных приемов, поворотов сюжета; порой тот или иной поворот обозначен всего лишь одной деталью, но такой, на которой держится вся «драматургия» вещи. Для миниатюр типична чрезвычайная емкость чувства и мысли, находящихся в подлинно бондаревском тесном сращении между собой.

В «тайниках потрясенной, прозревающей нечто, преобразующейся человеческой души» (Л. Леонов) <abbr title="См.: журн. «Москва», 1977, № 8, с. 90."><sup>6</sup></abbr> открывает Бондарев «изначальную и конечную связь» человека со всей вселенной, особую ценность «звездных мгновений» жизни — прикосновения к душе другого человека («Охотник и рыбак»), отсветы «давней памяти» и предощущения будущего… В том, как мучат автора «Мгновений» глубинные проблемы бытия, как требует он и от нас мучиться над ними, сказывается личность, подлинного гуманиста, живущего верой в Человека, в его нравственную устойчивость, в его волю, энергию и разум, в его способность к преодолению трагизма бытия.

Цикл «Мгновения» далеко еще не завершен, автор постоянно пополняет его все новыми вещами. Они для Бондарева, никогда не прекращающего длительной работы над крупными произведениями, — как бы способ отозваться на явления действительности, чем-то особенно глубоко задевающие его и требующие непосредственного отклика.

Читая эту необычную книгу, воспринимаешь ее как еще одно доказательство вечной юности реализма, его порой самых неожиданных возможностей в познании и утверждении жизни.

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Поделитесь своими мыслями

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: